– Так, Фадей, – посмотрев на него, поморщился капитан Точилин. – Давай по порядку, опуская скорбь по пончикам.
– Так, мать, 700 грамм?! Вот такой пакет… – Сержант-водитель злобно пнул носком туфли упаковочную бумагу в жирных пятнах и тотчас скривился, схватившись за щеку.
– Не так это просто, – сочувственно заметил гуманный Ильич. Он раскрыл автомобильную аптечку и, смачивая клок ваты перекисью водорода, продолжил сочувствовать: – Сердце, можно сказать, вырвали… через прямую кишку.
– Хорошо, занесём в протокол как обстоятельство, усугубляющее вину преступников, – согласился Арсений.
– Какой протокол? – засуетился Фадей, оттирая кровоподтек на скуле. – Не надо никаких протоколов.
– А объяснительная, как ты думаешь, нужна? – посуровел капитан. – Или тебе взыскание безо всякого разбирательства выносить?
– Не надо взыскания, – менее уверенно пробормотал Фадей. – За что?
– Бросил пост. Оставил без надзора поднадзорного? Мало?
– Попрал долг и попёр, понимаешь, за пончиками, – добавил ст. лейтенант Кононов.
– Да какой ещё долг? – возмутился водитель.
– Действительно, – ляпнул Ильич смоченный пергидролем ватный тампон на скулу Фадея. – Какое может быть чувство долга, когда есть уже чувство голода?
Фадей дёрнулся и настороженно посмотрел на него одним глазом из-под тампона.
– Итак… – с протокольной сухостью начал сначала капитан. – Бросив государственное имущество, в том числе задержанного, ты пошёл за пончиками.
– Да почему бросил? Закрыл я его. И вообще на нём же браслеты были…
– Пока ключи от них ты не отдал его сообщникам, – заметил Арсений, изобразив некий жест.
– А может, своим сообщникам?.. – ужаснулся Ильич, очевидно не веря себе.
– Ничего я не отдавал! – подскочил Фадей на сиденье, но Ильич его удержал. – Ничего и никому я не отдавал. Их с меня, с бесчувственного уже, сняли. Я же говорю, когда к машине с пончиками подошёл, меня сзади как грохнут…
– Сзади, – въедливо уточнил Арсений, кивнув на залепленный ватой глаз Фадея.
– Это я уже об крышу, – буркнул водитель и нехотя пояснил: – Я пакет на сиденье клал, когда меня сзади огрели. Вот я об крышу и…
Капитан посмотрел на неповреждённую крышу «семёрки» и недоверчиво – на Фадея.
Поспешно порывшись с болезненной гримасой в загривке, водитель продемонстрировал пальцы в розовой сукровице.
– Я ж говорю, сзади, – даже обрадовался он кровавому своему алиби.
– Господи, твоей бесчувственностью хоть не того?.. – охнул старший лейтенант, отрывая новый клок ваты. – Не воспользовались? Ты ещё где пощупай… сзади.
Фадей злобно сплюнул, не удостоив его ответом.
– На месте был «чопик», когда подходил?.. – вернул Арсений разговор в протокольное русло.
– Да, на месте.
– А ты точно видел? – как-то нехорошо усомнился Кононов, прикладывая новый тампон к затылку водителя. Тот недоверчиво покосился на него через плечо. – Ты ж, поди, в пончики зарылся, что свинья в лохань помоев.
– Да пошёл ты…
– Рылом в лохань или лоханью в рыло, – констатировал Арсений, закрывая воображаемый протокол. – В любом случае, наша «лохань» преступников не видала.
Капитан, будто вспомнив что-то, покрутил голову Фадея так и этак, словно пробуя резьбу лампочки в патроне.
– Может, слышал? – И повторил вопрос Фадею, как тугоухому – почти криком: – А по ушам? Тебе тоже надавали?
– Точно! – снова подскочил на сиденье Фадей.
– Что точно? Надавали?
– Нет, я не про то, – завертел головой старшина. – Есть особая примета. Акцент! Они говорили так… С кавказским акцентом…
– Чего говорили-то?
– Да откуда ж я знаю? – стушевался Фадей. – Говорю же, с акцентом, да и по-своему…
– По-кавказски, да ещё с кавказским акцентом, – фыркнул Ильич. – И впрямь, хрен разберёшь.
– Да уж, примета не слишком особая, – согласился Арсений.
«Личному составу подразделений оперативного реагирования ГУВД, – вдруг сама собой прозвучала команда из приборной панели. – Сигнал “Гроза”, готовность № 1!»
Оперативники переглянулись. Нечасто, слава богу, звучит «Единый сигнал оповещения личного состава МВД, привлекаемого к освобождению заложников».
«Подтвердить получение сигнала… – попросила рация и завелась повторять, сонно и равнодушно: – Личному составу…»
– Ладно, пошли назад, – вздохнул Арсений, нагибаясь за микрофоном между сиденьями. – Теперь это не праздное любопытство, а ещё и долг.
Никогда не читав Марка Аврелия: «Время человеческой жизни – миг, её сущность – вечное терпение…», Анастасия Никитична всё ж стала подлинным стоиком. Этого требовала наука. Этого требовало время. Наука всегда, а вот время со временем – всё чаще и настойчивее. Особенно с тех пор, как Никитичну попросили – типа на пенсию, – из секретной лаборатории, и она поняла, чьих рук это дело.
Всё это происки новенькой, той, что с дипломом микробиолога. Видать, нужен им тут, на месте Никитичны, свой человек. Вот только кому «им»? – терзалась Никитична, пока не обнаружила в косметичке новенькой некий прибор со щёточкой антенны, непонятной надписью «Max Factor» и с вполне понятной маркировкой: «Made in USA».
