Сзади было тихо. Может быть, кто-то и слышал перестрелку, но к стрельбе в Вильяверде соседи уже привыкли, а потом пока еще распутают следы… Мы решили не останавливаться до самой пещеры и прибыли туда в середине следующего дня.
И мы устали, и лошади измучились, когда наконец водворились в свое подземное убежище. Сеньорита в полуобморочном состоянии сидела на седле у Филомено. На круп коня переместить ее было нельзя, свалилась бы, так что куманек был вынужден придерживать ее одной рукой за талию, поминутно отмахиваясь от завитых волос, лезших в лицо. Почему-то он не догадался обрезать их ножом, а я почему-то не напомнила.
Только в пещере мы наконец смогли рассмотреть как следует пойманную пташку. Ей развязали руки, сняли тряпки с лица и привели в чувство холодной водой.
Совершенно заурядная блондинка лет тридцати пяти, не толстая, но в теле, не красавица и не урод – так себе на внешность. Странное выражение на лице – смесь страха и высокомерия.
– Что вы будете со мной делать? – спросила она. – Я голодна и смертельно устала.
– Мы тоже, – отвечала я не без юмора, – поверь на слово, не меньше твоего.
Мужчины с любопытством прислушивались к разговору – один распаковывал седельные сумы, другой разводил костерок, третий укладывал на место сбрую с расседланных лошадей.
– Вы не посмеете меня убить! Если бы вам надо было меня убить, вы бы это сделали еще в Вильяверде.
– Почему же не посмеем? – спросила я. Тут она вспылила и ответила даже с придыханием:
– Потому что ни одно вонючее черное животное не посмеет поднять руку на белую женщину благородного происхождения. Потому что вы знаете, что вам за это будет, собачьи отродья.
– А знаешь, – сказала я, – я уже отправила на тот свет одну благородного происхождения даму.
– Почему же ты не убила меня сразу? – спросила она запальчиво.
– Чтобы твоя смерть не оказалась слишком легкой… донья Мария де лас Ньевес.
Кажется, больше всего ее испугало то, что мы знаем ее имя.
– Я не сделала ничего плохого ни тебе, ни твоим товарищам! – возразила она, запнувшись.
– Это, пожалуй, так… Фермину, бедняжку, с того света не вернешь. Но тут недалеко есть кто-то, кто вместо собаки вцепится тебе в горло. А если мало покажется – съездим в твое имение и привезем еще человек пяток. А мы – что ж… нам ты ничего плохого не делала.
Легли отдохнуть и свистнули Серого, чтоб караулил пленницу. Мне что-то не спалось. Проснулась от солнца, что к концу дня проникало в пещеру через щели – чем ниже светило, тем светлее было в нашем укрытии. Спали мужчины, спал Серый, намаявшийся не меньше нас, спала на тощей травяной подстилке донья Мария де лас Ньевес. Теперь у нее был еще более жалкий и непрезентабельный вид – волосы слиплись, кожа серая, от румян и белил не осталось и следа. Как-то даже не верилось, что это невзрачное существо может быть так жестоко. Приказать бить плетьми сотню ни в чем не виноватых людей, в том числе детей, ведь даже шести-семилетние получили столько же, сколько взрослые. Почему? Ни один плантатор в своем уме не станет портить рабочих и озлоблять их против себя. За что она казнила страшной смертью негритянку, виноватую лишь в том, что ее троюродный наплевать, родственник, которого она знать не знала, любил с ней спать? Мне казалось, причина была в том, что Фермина, несмотря на ее черноту, была избрана мужчиной, а донью Марию де лас Ньевес мужчины обходили стороной. А что старые девы, как английские доги, с годами становятся все свирепее – об этом я и раньше слышала.
Тем более что закон этой страны позволял одной женщине отдать другую на собачий корм. Говорите, господа, о гуманном девятнадцатом столетии…
Я думала: надо, чтобы она на своей шкуре почувствовала; что такое быть в полной власти того, кто тебя ненавидит.
А потом она должна умереть.
Проснулся муж и сказал:
– Что-то у тебя в глазах черти пляшут.
Я рассказала ему, о чем думала. Он всегда меня понимал, хотя иногда не сразу.
– Может, выдать ее замуж? – наморщил он нос.
– Хочешь взять второй женой? – поддела я его.
На его лице изобразился комический ужас.
– Только не эту! Лучше скажи куманьку, он знает уже толк в блондинках.
– Нужна ему такая…
– Ну тогда жени дядю. Э, Идах! – толкнул его ногой. – Вставай, жениться опоздаешь!
Идах отнесся к делу серьезно.
– Подобреет? Вряд ли! Она вся пропиталась злостью. Из нее злость надо выбивать, как из циновки, что долго лежала у порога.
От нашего разговора проснулась пленница – спросонок вытаращила глаза, не поняв, где находится, вскочила, но тут же опустилась назад. Она так и сверлила нас глазами, переводя их с одного лица на другое.
– Жениха выбирает, – проворчал Факундо.
Проснулся Каники и спросил, о чем мы – он не понимал лукуми. Факундо объяснил – в его объяснении было больше неприличных жестов, чем слов. Куманек ответил:
– Делайте что хотите. Лишь бы сладко не показалось.
– Кому? – спросил неугомонный Факундо.
Каники был что-то невесел – но и он улыбнулся.
Эту ночь решили провести в пещере: кони не отдохнули после долгой скачки.
