Сеньорита тем временем осмелела. Увидев, что ее не убивают не сдирают кожу живьем, она обрела необыкновенную разговорчивость. Она стояла на коленях перед Филомено, безошибочно определив в нем старшего; она клялась, что больше руки не поднимет ни на одного негра, что осыплет нас золотым дождем, что сделает что угодно, лишь бы отпустили.
– Скажи это тетке Паулине, – ответил он наконец, – если она тебе поверит, может, и я подумаю.
Тогда она завыла и упала в ноги. На сочувствие Паулины она не рассчитывала.
– Крокодил заплакал, – сказала я. – Расскажи, почему ты бешеная хуже собаки?
Ты из нищеты попала в богачки и сразу стала рубить сук, на котором сидела. У тебя весь доход с имения уходил на то, чтобы прокормить собак и стражу. Ты убила негритянку, которая стоила хороших денег. Ты вообще-то в своем уме?
Тут она вскинулась дикой кошкой и, забыв о том, что только валялась в ногах у симаррона, стала шипеть и браниться. В три минуты мы услышали столько о похоти и извращенности черной расы, совращающей белых праведников, что я окончательно уверилась в своей догадке.
– Анха! Значит, какая-то цветная все же увела у тебя жениха, оттого ты взбесилась. Что ж, дело поправимое. Видишь вот этого красавца? Это Идах, и он готов на тебе жениться хоть сейчас. Но уж если этот тебе не хорош – можешь поехать с нами в паленке, там холостых много. Э? Говоришь, похотливые? А ты не похотливая? Если бы ты вовремя завела любовника, не стала бы людоедкой.
Хотите – верьте, хотите – нет, но она уставилась на дядю с таким странным любопытством – в глазах зрачки дышали, то расширяясь, то пропадая, как у кошки.
Идах был крепкий, мускулистый мужчина немного за сорок; лицо покрыто татуировкой, тело разукрашено рубцами от плетей, одно ухо отсечено. На нем был заметен налет той невидимой африканской пыли, что отличает креола от босаль и сразу бросается в глаза понимающему человеку. Не знаю, определила ли это сеньорита и думала ли она что-нибудь вообще, но молчание затянулось до неприличия.
– Молчит – значит, соглашается, – ввернул Факундо. – Идах, ты ей, похоже, понравился. Как ты насчет этой девушки?
Идах усмехнулся недобро и встал. Девица обмерла и попятилась от него – шаг, другой, третий, споткнулась на неровности пола, едва не упав, но сноровистый охотник ловко подхватил ее и они упали на пол вместе. Крики его не смущали, замысловатых проклятий он просто не понимал, и с застарелой невинностью было покончено быстро и жестоко прямо на наших глазах.
Я следила за женщиной: заплачет или нет? Представляете, не заплакала. Она была в такой ярости и негодовании – что сделали? как смели? – и не вспомнила, что сделала и смела сама. Я знаю, что мы были жестоки. Но мы лишь соблюдали равновесие справедливости.
– Знаешь, Каники, – сказал Идах, – кажется, я ей не понравился.
– Ее блажь, – ответил тот, пожав плечами. – Вот приедем, узнает, почем фунт сладкого… если Паулина не прикончит ее сразу.
Куманек будто в воду глядел. Едва только пленницу спустили с коня, развязав глаза и руки – мулатка, сверкнув глазами, с топориком в руке (рубила хворост для очага), – боком, боком, словно готовый к драке пес, двинулась в ее сторону.
Вот тут-то донью Марию де лас Ньевес охватил настоящий страх. До сих пор она надеялась неизвестно на что; теперь до нее дошло, что надеяться не на что. Она пыталась спрятаться за нас – это надо было вообразить! Отсрочил расправу конга.
Пепе велел Паулине уняться, выслушал нас и неодобрительно покачал головой:
– Скверное дело! Эта баба не должна выйти отсюда живой, иначе мы пропали. Вы не могли прикончить ее где-нибудь и не тащить ее сюда?
– Она бы рассталась с жизнью куда легче, чем заслужила, брат.
– Что вы хотите?
– Отдать ее нашим мужчинам. Паулина получит ее напоследок.
Пепе, помедлив, кивнул.
Паулина, с видом королевского прокурора, вершащего правосудие, ободрала с бывшей хозяйки все, что на той еще оставалось от одежды. Сразу же над ней будто сомкнулась темная волна, уволакивая подсудимую в большую хижину на каменистом склоне.
– Как та монашка: и досыта, и без греха, – съязвил кто-то. Фраза запомнилась, хотя было не смешно. Когда мучитель попадает в руки жертв – не бывает ничего справедливей и страшней. Мы в течение нескольких дней или уходили в лес, или отсиживались в своей хижине, и всем было не по себе, хоть мы и знали, что все правильно.
Когда однажды вечером Паулина наконец пришла и села у порожка, молча поставив в сторону топорик, и беззвучно заплакала – у меня будто свалился с души камень.
Все кончено, и слава богу. Мулатка плакала, вздрагивая всем телом, и слезы скатывались по щеке, на которой пунцовело свежее, величиной в серебряный песо, клеймо в форме шестигранной снежинки. Она долго плакала, смывая слезами ужас, мирный человек, ставший палачом по непостижимому повороту судьбы.
Каники сказал:
– Это дело надо довести до конца.
– Что еще тут не сделано? – возразил Факундо.
– Кое-что осталось! Поедете со мной?
