Это она сказала правду. Каждому свое; если среди духов и божеств будет толочься слишком много людей, в небесах наступит беспорядок. Мы рассказали Обдулии о том, что происходило с нами за эти годы – она покачивала головой и как будто подремывала, только пальцами перебирала бусины маленьких четок.
– Что ж, мне будет легче умирать, – сказала она под конец. – Легче уходить, когда знаешь, что небывалое может стать возможным. Я не помню своего рода и племени, я не знаю того берега. Но если ты вспомнишь обо мне и произнесешь мое имя, ступив на ту землю – считай, что я вернулась туда на твоем корабле.
– Нам пора, – сказал Гром. – Нельзя, чтобы нас застало утро. Очень было бы обидно попасть куда-нибудь, когда корабль ждет.
– Не торопись, сынок: успеешь. Ничего не случится с вами по дороге. Не хотите передать ничего донье Белен? Пожелания благополучия и здоровья? Хорошо; а остальное я добавлю от себя, если понадобится. А теперь подведите ко мне поближе этого молодца.
Филомено без боязни подошел к старухе, заложив руки за широкий пояс. Унгана долго глядела в его круглые блестящие глаза.
– Он хороший боец, – сказала она, – хотя и молод. Сила, стойкость и смех – вот что я вижу в нем. Он настоящий мужчина, и проживет долго и счастливо. Он не был рабом и никогда им не будет. Элегуа будет хранить его. Это мое благословение, и это правда. В вашем роду, дети, не будет больше рабов.
Она пошарила за пазухой и достала шнур, сплетенный из волос, и надела его на шею Пипо. Потом обняла нас всех:
– Теперь пора! Прощайте!
Мы ушли, потому что больше не хотели видеть никого.
Каники ждал нас в инхенио Марисели: он вернулся днем раньше нас. В Агуа Дульсе мы провели еще два дня.
До сих пор вживе ощущаю аромат этих дней, их цвет, вкус, запах, и горький дым сигар во время долгих бесед запомнился мне как дым расставания.
Мы перемешивали воспоминания с мечтами. Мы прощались. А это всегда нелегко, даже если впереди ждет дом с золотыми ставнями. Но мы не говорили о том, что больше не увидимся. Мы и так это знали – к чему говорить? Много было нерешенных дел и без того. Одно, например, не давало покоя.
– Послушай-ка, куманек, ты знаешь, что мы богаты?
Каники вынул изо рта сигару.
– Знаю, на двух кораблях было много барахла.
– Как мы его будем делить?
– С кем?
– С тобой и остальными.
– Хм… Задачка. Меня она не касается: я свою долю получил, а с остальными разбирайся как знаешь.
– Твоя доля куда больше того, что ты получил.
– Не забудь, кума, про те мешки с серебром, что остались в пещере. Вряд ли я ими воспользуюсь, но – лежат, есть не просят. Я прошу тебя об одном: не давай денег тем, кто не может ими распорядиться. Дураков всегда больше, чем умных.
Иногда с нами сидела Марисели. Она не вмешивалась в наши разговоры и больше потихоньку переговаривалась с Пипо, а я незаметно наблюдала за ней. Да, я оказалась права, и все стало на свои места. Она даже молиться стала как будто реже. А может, она напиталась силой от своего мужчины, и не стало надобности просить ее у бога? Она тихо рдела, когда Санди расписывал ей, что за отчаянный парень Филомено и какой он замечательный моряк.
Санди был не посвящен в наши разговоры и однажды остановил меня на внешней галерее флигелька:
– Миссис Кассандра, скажите, неужели он оставит ее? Эту чудную женщину, переступившую все ради любви?
Мне захотелось назвать его дураком.
– Кто тебе сказал, что он уезжает?
– А разве нет? Что его может ждать здесь, кроме виселицы?
– Пуля в лоб.
– Так почему же он не уезжает?
– Санди, ты дурак.
Поморгал глазами и сказал:
– Действительно дурак.
Ну, значит, не все было потеряно. Безнадежен лишь тот дурак, кто считает себя умнее всех прочих.
В назначенный вечер мы прощались с Ма Ирене и Марисели. Старухе я пожелала сил, – я знала, что их понадобится много. Нинье сказала:
– Береги свое счастье – ты им жива. Жаль, ты не сразу поняла, что оно для тебя – в этом мужчине: он сильно страдал из-за этого. Но теперь он счастлив, и ты тоже. Каждый день осушайте до дна, потому что ваши дни полны. Прощай! Будь мужественна. Храни тебя Элегуа, душа моя.
– Храни вас господь и святая дева! – сказала она и каждого перекрестила на дорогу.
– Отвори Легба ваши пути, – вздохнула Ма Ирене, когда мы выбирались из дома через заднюю дверь.
Луны еще не было. Стояла душная ночь конца августа. В звезду превратилась и затерялась среди прочих звезд одинокая лампада в окне маленькой усадьбы, у ручья со сладкой водой.
А мангровые прибрежные заросли, казалось, кишели неграми. Когда Каники условным свистом собрал их на пустой прогалине между искривленных, словно ревматических стволов, в свете зажженной смолистой головешки высветились лица, полные тревоги и надежд. Там было человек восемьдесят – конга, мина, апапа, лукуми, карабали, мандинга, бог весть кто еще, со всего западноафриканского побережья. Был тут и одноглазый мандинга из Касильды – его единственный глаз горел мрачной решимостью. Люди кратко откликались на свои имена и клички и замолкали. Шумел невдалеке прибой, кричала ночная птица, надрывалась, орала во все горло одинокая лягушка.
