Молчаливая усмешка была ему ответом. Нет, морская карьера не соблазняла Каники.
Чертов полукитаец умел заглянуть чуть-чуть вперед и понять, что проку из этого не будет.
На другое утро каюту открыли. Там стоял такой перегар – хоть топор вешай. На одной койке лежал Прыгун в обнимку с Эвой, на другой тщедушный боцман обнимал пышные телеса мулатки, и все четверо были вдрызг пьяны. Их не стали трогать, обе парочки под насмешки со всех сторон выползли из постелей лишь к обеду. Работать они не годились. Зато весь день на палубе царил смех.
Боцман Джаспер нас с тех пор зауважал. Он тоже говорил мне "леди" и "мэм", и не стеснялся выражать свое отношение в комплиментах самых возвышенных, вроде:
– Сатана в юбке, не баба!
Мне это нравилось больше, чем самые лестные оценки бедер, талии и груди. Таких на меня тоже сыпалось немало, особенно когда мужа не было поблизости.
Но был один обожатель молчаливый и серьезный, не опускавшийся до пошлых комплиментов. Он был единственный, кого отметил Факундо, внимательный по долгу:
– Смотри-ка, младший хозяин глаз с тебя не сводит.
Не сводит и не сводит, что с этим делать? Главное, я на него не очень-то смотрела, и мой умница муж знал, почему:
– Зелен виноград, когда еще дозреет! Не бывал в переделках – бьюсь об заклад, что эта у него первая, не видал чертей близко. Белым воздыхателем тебя не удивить, а Федерико Суаресу, например, – он в подметки не годится.
Тем временем ремонт судна был почти завершен. Надо было делать прочие дела.
Все имущество с барки перенесли на корабль, оставив небольшой запас провизии и бочонок с водой.
Каники сказал:
– Едете со мной.
Поехали Факундо и я, и конечно, с нами увязался Пипо. Идах остался "для порядка, чтоб пугать", а также для того, чтоб ухаживать за Серым. Для порядка же, во избежание неприятностей, с нами ехал и мистер Санди.
Вышли из бухточки затемно, а к вечерним сумеркам уже кудрявились перед носом мангровые заросли, куда несла барку высокая приливная волна. Ловко и быстро мужчины сняли мачту, Филомено пересел за руль, и барка медленно втянула свое грузное тело в одному ему известный проход. Внизу шелестела соленая вода, вверху смыкались корявые ветви. Темнота стояла непроглядная. Каники на корме толкал барку шестом, пока она не заскребла днищем по илу.
– Вы же ее не сдвинете потом с места! – удивленно сказал Санди.
– Ее на руках отсюда вынесут, – проворчал Гром, поняв вопрос.
Мы ехали набирать себе попутчиков в Африку. Желающих было более чем достаточно – только свистнуть.
Хорошо, что я не стала одевать в дорогу новое великолепие. На мне был матросский костюм и кожаный пояс с вооружением, а ноги оставались босы. Кто не был бос, тому пришлось разуться, прежде чем лезть в жидкую грязь и пробираться по ней на ощупь. Хороши же мы оттуда вылезли!
В инхенио "Агуа Дульсе" нас ждали. Точнее, там ждали одного желанного гостя, но приветили и остальных. Каники, издали увидев условный знак "Все благополучно" – лампаду в одном из окон, свистнул собакам, знавшим его, и смело постучал в угловую ставню условным стуком.
Открыла Ма Ирене – кто ж еще! Она впустила нас через черный ход и первым делом повела на кухню мыть. Она и бровью не повела, увидев среди перемазанных тиной негров перемазанного тиной белого парнишку. Если он пришел со своими – значит, свой.
Потом пошла наверх будить Марисели, оставив нас ждать в гостиной. Свет от трехсвечника блестел на полированном кедре плотно закрытых ставен. В маленьком доме царила полуночная тишина.
Из нас в этом доме прежде бывал один Пипо. Он, заслышав на лестнице шаги, хотел первым броситься приветствовать хозяйку, но, оглянувшись, остановился, попятился и пропустил вперед крестного.
У Мэшема удивленно полезли вверх брови: он ничего не понимал. Вот прошуршал плотный шелк ночного бата, вот две тени встретились и слились в полумгле… А вот сорвиголова, вожак шайки беглых рабов, держа за руку, ведет к столу хрупкую молодую женщину с рассыпанными по плечам волосами цвета блондового шелка, и она с глазами, полными радостных слез, крепко обнимает и целует всех полуночных гостей.
Нет, не всех. Когда она увидела, что последний гость – белый, она испуганно оглянулась и спросила:
– Кто это? И где Идах? Что со стариком?
– Ничего, – успокоил ее Филомено, – он не мог отлучиться от захворавшей жены.
А это свой человек, сеньор Алехандро… А это Марсели, моя жена.
Он произнес эти слова тихо, но так, что мороз продрал по коже. Не одну меня.
Мистер Александр Мэшем поцеловал протянутую руку, и по выражению его лица я поняла, что мальчик кое-что понял.
Принесли еще свечей, накрыли поздний ужин. Свет канделябров отражался на хрустале стаканов, блики прыгали по лицам странной компании, собравшейся за столом. Черные и белые. Это и сегодня не сплошь и рядом. А тогда… Каники хотел назвать свою Марсели своей женой перед всем светом. Он имел на это право, потому что любил. Но он мог это сделать только перед нами, – теми, кому верил. Боль и досада жгли его, и он вымещал эту боль на всем постылом мире.
