Белые матросы мне кланялись, говорили "мэм" и исполняли все приказания; черная команда слушалась беспрекословно. Через меня шли дела между неграми, не знавшими английского, и англичанами, не понимавшими испанского, и без меня не могли обходиться ни боцман, ни Мэшем-старший.
Что касается сэра Джонатана, то я мало-помалу стала замечать, как пропадает из его речи нарочитая изысканная учтивость, как разговор приобретает все более деловой тон, а "вы" становится все более естественным и непринужденным. Это была моя победа – и одна из причин того, что я почувствовала себя королевой. Старый делец знал выгоду не хуже тех старушек, которых некогда дон Федерико нанимал прислуживать мне; но он обладал и чувством собственного достоинства и справедливостью. Думая, именно эти три качества заставили его однажды сказать:
– Миссис Кассандра, я не люблю иметь серьезных дел с женщинами, и никогда их не имел с женщинами вашей расы. Но я рад, что случай нас свел, ибо с вами можно делать дело.
По-моему, на старика тоже произвели впечатление восемь стрел, легших как по линейке. Однако его слова я зарубила на носу.
Дни сменялись днями, ветер – безветрием, на палубу лили дожди – путь был далек, конца ему не предвиделось. А потом однажды случайным штормом корабль отнесло к северу – вреда сильного не причинило, но перепугало до смерти сухопутных крыс.
Нас болтало двое суток почти без парусов, и эти двое суток Мэшемы провели на ногах. Старик опасался, что мачта после починки недостаточно прочна, – однако сошло благополучно. Оба, и дядя, и племянник, почти все время провели наверху, и лишь на третьи сутки, когда стих ветер и сквозь поредевшие облака стали просвечивать звезды, спустились вниз, оставив наверху обычную вахту. Вид у обоих был измученный.
Без лишних церемония я распоряжалась внизу, подгоняя ленивого стюарда: приготовить сухую одежду, горячую пищу, воду для умывания и конечно, по стопке виски. Сэр Джонатан с Даниэлем прошел в свою каюту, смежную с нашей, а Санди – в ту, что была напротив нашей двери, которую до этого занимал Каники, но которая, вообще-то говоря, была его собственной. Парня пошатывало, и заметно было, что в глазах у него плывет.
– Давай помогу, – сказала я, сдергивая с него за рукав промокшую насквозь куртку. – Я-то знаю, что такое три ночи не поспать.
Он попытался отстраниться:
– Я сам справлюсь, Кассандра, я не маленький.
– Что такое двухдневный ливень, я тоже знаю, – продолжала я, снимая его прилипшую к телу рубаху. – Сейчас разотру тебя полотенцем…
Тут он неожиданно вспыхнул – я пальцами ощутила, как он вспыхнул всей кожей.
– Не дразни меня, женщина, пожалуйста! Тебе не надо говорить многих вещей – ты и так все понимаешь.
– Больше, чем ты думаешь, – рассердилась я. – Если ты считаешь, что сейчас не главное – позаботиться о твоем здоровье, значит, ты еще больше мальчишка, чем я думала. Черт возьми тебя со всеми твоими английскими приличиями!
– Благодарю покорно за заботу, – сказал он тихо и бешено, и затуманенные усталостью глаза сверкнули. – Я хочу тебя так, что мне плевать на приличия и мокрые штаны. Уходи, пока я держу себя в руках. Ты знаешь, что приличия тут ни при чем. Уходи!
Я не ушла. Я позвала Грома, чтобы он мне помог. Этого взрыва не могло хватить надолго, потому что мальчик был обессилен. Вдвоем мы его раздели, растерли, уложили в постель, заставили проглотить кружку бульона. Санди покорно сносил все манипуляции и уснул, едва коснувшись щекой подушки.
На другой день он улучил момент, когда я была одна в каюте, и подошел просить прощения – За что? – удивилась я. – Разве ты в чем-то виноват?
– Как смотреть, – отвечал он. – Может быть, твой муж так не считает.
– Мой муж понимает больше, чем ему скажут, – возразила я. – Да разве что-то произошло?
– К сожалению, нет, – произнес он.
– Так о чем же речь?
– Я люблю тебя, – ответил он. – Я пропал в первый же миг, как увидел тебя, прекрасную, обнаженную, с каскадом кос на плечах, с окровавленным кинжалом в руке и заколдованным ожерельем на шее. Я люблю тебя, колдунья Кассандра, и не знаю, что мне с этим делать.
– Мало тебе твой дядя читал молитв насчет меня, – отвечала я. – Ведь он прав – от первого до последнего слова. Я все что угодно, кроме кроткой овечки. Я дважды крещена и при этом закоренелая язычница, я повинна во всех смертных грехах, а число людей, которых я отправила на тот свет – белых! – отмечено точками на прикладе моего арбалета. Тебе хватит или еще?
– Как хочешь, – усмехнулся мальчик. – Мне это все равно, и я заранее считаю тебя ни в чем не виноватой.
Тут в открытую дверь заглянул сэр Джонатан и увел племянника. Вряд ли он слышал наш разговор, но ему не понравилось то, что мы разговаривали наедине, хотя бы и с открытой дверью, и я слышала, как он читал парню длинную и жестокую мораль.
Суть ее выражалась одним из присловьев остряка Данды: "Кто с открытыми глазами согласится осыпать себя горящими угольями?" Санди молчал, и ясно было, что он готов опрокинуть себе на голову целый костер.
Пришел Факундо и прислушался к воркотне за переборкой.
– О чем это они?
