Федерико Суарес Анхель – десять лет тому назад предлагал мне очень много и недавно предлагал опять… но судьба распорядилась по-своему, и от жандармского капитана Суареса удирала наша компания, когда… не надо досказывать.
А здесь, на этом зерне, Санди, будет стоять твое имя.
И росчерком шила нацарапала на глянцевом боку инициалы: А.Э.М.
– Что это может значить для мня? – спросил Санди, и от щек у него отхлынула краска.
Нет, такую выдержку было не объяснить суровым английским воспитанием. Это уже настоящий характер, и меня он восхитил и взволновал. Ему еще требовалось особое приглашение! Он его получил, и до сих пор я думаю, что поступила правильно, когда поднялась со стула и спросила, улыбаясь:
– Ну что же ты, Санди, или ты уже не хочешь меня?
Дважды повторять не пришлось.
Ах, Санди, он действительно любил меня, и это было больше, намного больше того, что он меня хотел. Он был нежен и застенчив, этот юноша, и, кажется, даже держа меня в объятиях, не сразу поверил, что это ему не снится. Что говорить: он был белый человек, который портит самый сладкий час предчувствием того, что все кончится.
Потому-то, едва перестала скрипеть и трещать растерзанная кровать, он начал спрашивать о том, о чем спрашивать не следовало.
– Касси, скажи, на что я могу рассчитывать?
– В каком смысле? – поинтересовалась я.
– Что ты теперь скажешь мужу?
– Волнуйся больше о том, что скажет твой дядя.
– Плевать, что бы он ни сказал. С ним я все улажу. Надо будет объясняться с твоим мужем, и я готов это сделать хоть сейчас.
– С ним не придется объясняться, Санди, – ответила я.
– Ты что, рассчитываешь сохранить все в тайне? Во-первых, я этого не хочу, во-вторых, все равно не выйдет.
– Санди, мой муж знал, что я к тебе приду, задолго до того, как это случилось.
Больше того – можешь считать, что все было с его благословения.
Порази его молния – и то он не выглядел бы так ошарашено. Гнев, изумление, досада – все смешалось на юном лице. У него сорвалось с языка что-то презрительное, и тогда вспылила я. Много пришлось ему сказать, чтобы он понял, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят и по своей мерке нельзя мерить все и всех; и по мере того, как длился рассказ, смятение чувств уступало место горечи.
– Значит, вот оно как, – сказал он. – Значит, я действительно мальчик среди взрослых, и мне под присмотром дают поиграть в одну сумасшедше красивую игрушку.
А я-то думал, что я мужчина, и даже в течение нескольких минут надеялся, что ты бросишь все и поедешь со мной в Лондон, в большой дом, где будешь хозяйкой.
– Экономкой, ты хочешь сказать?
– Почему же экономкой? – переспросил он удивленно, – хозяйкой, ни более, ни менее! Ведь тот испанец – хотел же он, как я понял, на тебе жениться?
Ах, милый мальчик, пришлось объяснить ему разницу между тем, что хочется, и тем, что можно, и он едва не плакал, прижимаясь ко мне всем телом – стройный, мускулистый, гибкий, одного роста со мной юноша. Я утешала его, чем могла – полагаю, не мало способов было в моем распоряжении, чтобы его утешить. А когда все они были исчерпаны, сказала ему, поднимаясь, чтобы одеться:
– Побудь немного негром, мистер Александр Мэшем. Наслаждайся счастьем, пока оно в руках. Горевать будешь, когда придет для этого время. Я ведь тоже люблю тебя, Санди… Хотя не знаю, сможешь ли ты это понять.
– Кажется, я сегодня могу понять немного больше, чем вчера, – отвечал Санди задумчиво, и похоже было, что он говорил правду.
Вечером за обедом он старался держаться, как ни в чем не бывало. Это ему удавалось – вот выдержка была у мальчишки! Зато сэр Джонатан сидел как на угольях и снова сделался со мной подчеркнуто любезен, а глядел так сердито, что Факундо не выдержал и спросил, с чего это старик так распыхтелся.
Я объяснила.
– Какое ему дело? – вспылил Гром. – Что он, будет парня держать под юбкой до тридцати лет?
Слава богу, ссоры не завязалось. За столом мы не задержались. Но когда после обеда дядя вознамерился пойти в каюту к племяннику, чтобы прочитать там соответствующую случаю мораль, я перехватила его по дороге и силой заставила вернуться назад.
– Сэр, из-за чего вы так кипятитесь?
– Как будто не знаете, мэм! – отрезал он.
– Не вижу причины. Если мы с Санди и переспим разок-другой, никому ничем это не грозит: ни вашему спокойствию, ни его карьере.
– Ну да! – усмехнулся он саркастически. – Когда ваш муженек примется крушить ему ребра…
Теперь я уже фыркнула насмешливо.
– Вы что, не поняли, что этого не будет? О, Йемоо, кажется, мы, черные, больше уважаем и понимаем порядки белых, чем белые наши обычаи, хоть вы и воображаете себя такими воспитанными, сэр!
Когда до старого моряка дошел смысл того, что я сказала, он просто упал от смеха.
Он хохотал, складываясь пополам, он утирал платком слезы, он падал в изнеможении на диванные подушки. Глядя на него, рассмеялась и я.
– А скажите, голубушка, – простонал он, в последний раз вытирая глаза, – а нельзя ли мне, старому хрычу, примазаться к вашим африканским обычаям?
