Облегчало дело то, что во дворце не было собак. Бегало множество шавок, которых не стоило брать в расчет, но настоящих сторожевых собак не водилось, мне кажется, во всей Африке. Имейся у боле десяток-другой догов, неизвестно, чем могло бы кончиться дело, потому что доги злых духов не боятся.
В ту звездную, безлунную ночь население казарм и дворца было разбужено странным громом и грохотом. Все, кто выскочили наружу из домов, с испугом глядели на непонятное, ужасающее до глубины души зрелище: по дворцовой стене, извиваясь, шипя, треща, бежали яркие огни и брызгали разноцветными искрами. Время от времени они взвивались сполохами выше человеческого роста – там, где было насыпано пороху побольше. Мы израсходовали два бочонка на всю пиротехнику. Стена была высотой в три ярда, а местами и выше. Порох на нее насыпали Филомено и Аганве, который крутился под стеной в полном маскараде огбони, чтобы не очень-то любопытствовали страдающие бессонницей. Он с несколькими друзьями при всем параде с вечера прогуливался у кольца казарм – а вообще-то, когда огбони вечером гуляют по улицам, простонародье старается без нужды на них не высовываться. Но, конечно, когда начался фейерверк, не утерпели и повылезли наружу. А потом в небе над дворцом стали грохотом взрываться огненные шары, – привязывали к стрелам картуз из провощенной ткани, начиненный порохом, а снизу болтался короткий фитиль, тоже навощенный и скрученный с порохом внутри. Фитиль поджигался от горящего трута, стрела взмывала вверх – трах-тарарах! Это тоже делали Аганве и Филомено, шмыгая во тьме кромешной среди перепуганной толпы, пуская стрелу откуда-нибудь из закутка. Все так таращились в небо, что не глядели себе за спину – хоть голыми руками бери всю городскую армию.
На небо не таращились только в одном месте – у той части дворцовой стены, что прилегала к покоям правителя. Там бродило привидение – такое симпатичное привидение в белом балахоне, которое до полусмерти испугало бы и многих европейцев. Оно имело огромную круглую голову с глазами, в которых горел адский пламень. Страшилище то появлялось, то пропадало, то сверкало глазами в темноте, то будто закрывало их. Если бы кто-нибудь дал себе труд подойти поближе, под балахоном обнаружили бы вместо дьявола старого кузнеца Огеденгбе. Он, прикрываясь саваном, держал на палке пустой калебас с прорезями и время от времени менял на новый прогоревший фитиль.
Не сказать, чтоб отец не робел, взявшись за такое дело. Но до него, так же как и до брата, дошло, что это всего лишь огонь, – а кузнецы привыкли иметь с ним дело. К тому же кузнецы сами колдуны – кто больше, кто меньше, и им попроще освоиться с нечистой силой. Они быстро переняли все, что требовалось. А уж мы-то, столько лет живя с оружием в руках, умели обращаться с порохом.
Длился весь фейерверк куда меньше, чем я об этом рассказываю. Все прекратилось по странному, резкому крику, похожему на птичий. Это и был птичий крик, только чуирре не водится в Африке. Перестало греметь, сверкать и гореть, пропал страшный призрак, будто не бывало – тишина и темнота безлунной ночи.
Ну, а где в это время были мы и что делали?
Когда началась вся заварушка и отец медленно выплыл из-за кустов со своей тыквой, мы закинули веревку с крюком за стену(она доходила тут до пяти ярдов) и быстренько забрались наверх. От этой стены отходила другая, пониже, разделявшая мужскую и женскую половины внутреннего двора. К ней с обеих сторон примыкали крытые пальмовыми листьями крыши, и одна из них, с левой стороны, была крышей спальни правителя. Туда-то мы и скользнули и притихли там, никем не замеченные, и ждали, пока уляжется суета и все уснут. А когда все утихло, прошмыгнули под шуршащую крышу вниз, на чердак.
Дело в том, что в богатых домах йоруба крыша двойная. Вверху она крыта листьями, или тростником, или маисовой соломой. Нижняя делается из досок и покрывается корой. В таких домах с толстыми глиняными стенами и под двойной крышей прохладно в любую жару. Там всегда шуршат мыши и ласка, которая за ними охотится. Туда не лазят никогда, кроме случаев, когда требуется починка. Там мы и расположились с удобствами, чтобы провести целые сутки, улеглись, стараясь не шуршать, разобрали кору, чтобы лучше слышать и по возможности подглядывать.
Поутру было много разговоров и пересудов о ночном происшествии. Все сходилось на том, что это недобрый знак, но к чему он? Потом боле ушел в тронный зал, и пока в опочивальне было пусто, мы приметили место, где удобнее всего снять две тесаные доски чердачного настила. Потом оставалось только подождать до ночи.
