Немедленно по возвращении я стала разыскивать старого друга, которому была обязана столь многим – конечно, речь о миссис Джексон. Она жила с семьей своего сына, небольшого чиновника, и продолжала ходить по урокам, хотя в ее возрасте это было уже не просто. Трудно давался хлеб в этом городе, семья Джексонов жила скромно. Поэтому к шумной радости от встречи "с самой лучшей в жизни ученицей" добавилась тихая радость от предложенного выгодного места. "Если твои дети хотя бы вполовину так умны, как ты…" Старушка растерялась, увидев за большим столом нашего флигеля, кроме двоих детей, огромного дядю… "Позвольте, а это…" – Это мой муж, мэм, и вам придется учить английскому его тоже.
Учеба составила суть нашей лондонской жизни. Я знала, что она дает и чего стоит, и не давала своим поблажки. Каждое утро Филомено запрягал в коляску с откидным верхом маленькую, изящную вороную кобылку и через половину огромного города ехал за старой учительницей. Салли-Энн Джексон была опытным и умелым педагогом, и к концу октября ее ученики могли с горем пополам объясниться в бакалейной лавочке.
А бойчее всех – Мари-Лус, бегавшая за карамельками в кондитерскую Вудли на другой конец квартала.
Обычно за покупками ходила я сама в сопровождении кого-нибудь из племянников. Я попросила учительницу, чтоб она заодно обучила их всех грамоте, – но им это давалось не легче, чем в свое время их отцу, и племянники были рады прогулке и конфетам куда больше, чем возможности учиться.
Смейтесь надо мною, но за учебу села и я! Я одолевала правила обращения с деньгами, коль скоро они появились. Финансы и бухгалтерия давались не с меньшим трудом, чем стрельба из лука, в которой мы упражнялись время от времени у задней стены конюшни. Факундо с лета схватывал то, что терпеливо растолковывал по вечерам Санди. У него была прирожденная торговая хватка – разве иначе он мог бы в двадцать два года вертеть делами большого хозяйства? Гром на двадцать лет раньше меня знал, что такое вексель, кредит и проценты.
Скука и хандра миновали: мы учились с азартом. Но тут начался сырой, дождливый, туманный ноябрь, – проклятие Лондона, и на нас свалилась беда. Факундо стал болеть.
Он никогда не любил сырости и слякоти, мой муж. Он подхватил ревматизм в болотах Сапаты, и лондонский смог дал повод этому ревматизму разыграться вновь. Опухали стопы и колени, кисти рук сводило так, что в них не держались ни перо, ни ложка.
А что хуже всего, начинало колоть сердце.
Приходил доктор – спокойный, неразговорчивый доктор Гисли, прописал припарки, растирания, пилюли какие-то. То ли помогли лекарства, то ли то, что в декабре слякоть кончилась – начались морозы, выпал снег, – Гром поправился и рождество встретил на ногах. Сам правил шестерней на праздничном катании – необъятно громадный в просторной теплой одежде, шумел, свистел, веселился, купал в снегу детей и племянников закопал меня в сугроб под хохот всей улицы.
Передышка длилась долго – помню, как весело мы справляли день рождения, общий для всех, в феврале. Пришли Мэшемы, миссис Джексон, и даже леди Эмили почтила присутствием праздник с барабаном и флейтой. А потом в конце зимы грянули оттепели, и Факундо снова скрутило, да еще как. Он лежал пластом и почти умирал.
Снова приехал доктор, смотрел, хмурился и наконец сказал, отведя меня в сторону:
– Миссис, у вашего мужа железный организм. Он проживет сто лет… если будет жить в тех широтах, к которым приспособлен. Но лондонская сырость подточит его силы очень быстро, и дай бог, чтобы он не подцепил чахотки. Если не хотите остаться вдовой – перемените климат. Следующую зиму он может не пережить.
Какое там следующую! Я молила богов, чтоб только он дотянул до весны. Сэр Джонатан сказал:
– Как только встанет на ноги – с первой же оказией отправляйтесь на Ямайку. У нашей компании там постоянное представительство, контора и склад. Тамошний агент уже попадался на мелких плутнях. Как насчет того, чтобы во главе стал один из совладельцев? Гром, старина, учись, – все равно бездельничаешь в своем кресле!
С кресла у камина Факундо не вставал. Постаревший, отяжелевший, в шерстяных чулках, вязаной фуфайке, овчинном жилете мехом внутрь, он сидел в нем день-деньской, с трудом поднимаясь по неотложной надобности. Он осваивал английский… а между прочим, собеседницей ему служила престарелая леди Эмили, которая днями просиживала с рукодельем в кресле напротив.
– Мне уже слишком много лет, чтобы думать о приличиях. Да и что могут подумать о восьмидесятилетней старухе? Мне у вас нравится, и видит бог, в этом нет ничего плохого. В моей жизни не так много осталось радости, почему же должна отказывать себе в удовольствии поболтать с людьми, которые мне симпатичны?
Так дело тянулось до мая, когда унылая морось сменилась грозами и наступило тепло. Тогда-то здоровье мужа быстро пошло на поправку, но затянувшееся ненастье заставило воспалиться одну из прошлогодних ран сына. Оказалась повреждена и загноилась ключичная кость.
Осматривал рану все тот же молчаливый доктор.
