А следом ехала повозка, на которой возвышался деревянный крест. К нему была привязана женщина, голова которой скрывалась под капюшоном, а бедра были едва прикрыты рваньем. Сзади шагал в звероподобной маске черный палач и, равномерно размахивая кнутом, каждые несколько шагов опускал на истерзанную спину витой ремень.
В толпе, густо валившей за повозкой, шептались:
– Что за белое тело! Матерь божья! Она либо великая грешница, либо святая!
И вдруг кто-то узнал:
– Это же нинья Марисели, та, что хотела постричься в монахини!
Толпа немедленно стала гуще, закипела вокруг и вдруг отхлынула… и вся процессия замерла.
По середине улицы, прорезая расступавшееся перед ним людское месиво, шел с высоко поднятой головой Каники.
Ни на кого не глядя, он подошел к повозке, вырвал кнут у палача, – дурковатого церковного сторожа, которому нинья дала золотой, – переломил пополам и бросил оземь.
Затем, гибким кошачьим движением вскочив на повозку, достал нож, перерезал путы и подхватил упавшее безжизненное тело. Прижал к себе, держа под бедра и под шею, и через запруженную народом площадь, через залитые солнцем улицы понес Марисели в ее дом. Безобразный колпак упал, и длинные золотисто-русые волосы подметали землю.
Никто не осмелился остановить его.
Ровным шагом Каники поднялся по лестнице в угловую комнату на втором этаже, где была знакома каждая мелочь. Он положил нинью на кровать без памяти – как это случалось однажды, тысячи ночей тому назад. И опустился на колени, с надеждой вглядываясь в искаженные черты любимого лица.
Но, на беду свою, боец и бродяга был слишком опытен в определении степени тяжести побоев. Серо-землистый цвет кожи, запекшиеся в крови губы, до белков закаченные глаза яснее всех слов говорили ему о том, что Марисели, с ее нежным и хрупким телом, закусив губы, без звука вытерпела первые несколько ударов, что потом сознание покинуло ее, и бич полосовал бесчувственную оболочку, что жить ей осталось считанные часы и что умрет она, не приходя в себя. Ее уже не было там – ее истерзанная душа поднималась к ясному небу, к тому, в кого она верила беззаветно и где должна была получить чашу со сладким питьем, приносящим покой.
– Ма, – спросил Каники у старухи, выросшей перед ним как из-под земли, – кто это сделал?
Ма Ирене подала ему письмо, и он, забыв, что у дома собирается толпа, что уже спешит откуда-нибудь полиция, пробежал глазами по строкам.
– Ма, где они? – спросил он.
Та поняла с полуслова.
– В Касильде, пересчитывают чужое добро.
– Ма, – сказал он, – скоро сюда вернутся Гром и унгана Кассандра. Попроси их не оставлять мою дочь до ее замужества. И что я не хотел бы другого жениха, чем мой крестник. Прощай!
И вышел в соседнюю комнату, где на лежанке сидела маленькая девочка с огромными от испуга глазами. Поднял ее на руки, вздохнул медленно-медленно нежный запах ее волос и опустил обратно на лежанку.
После этого он исчез, как провалился. Напрасно обшаривали каждый уголок в доме, переворачивали мебель и заглядывали в шкафы. Каники там не было.
Открыто, среди бела дня, симаррон шел по дороге на Касильду, неведомым образом ускользнув из переполошенного города. Коляска с теми, кого он искал, вылетела на него из-за поворота – торопились в Тринидад за жирным куском. Добрый конь донес их до города, еще живых, умиравших мучительно и в полном сознании.
А смутьян шагал дальше по дороге, не видя, куда идет, не зная, куда несут его не ведающие усталости ноги. Это было одно тело – некрасивое, ненужное тело, потому что душа в нем не хотела больше оставаться.
Собаки уже шли по горячему следу.
Нужные люди всегда оказываются в нужном месте. Судьба ничего не делает просто так. Федерико Суарес как раз случился поблизости.
– Так, – сказал он.
След вел мимо непролазных мангровых зарослей, мимо уютных кущ – к голой, разбитой волнами отмели на морском берегу. На дальнем ее конце шел человек. Шел, не торопясь и не пригибаясь. Вот оглянулся… и пошел дальше, не прибавив шага.
Волны шумели у полосы рифов.
Каники мог бы нырнуть в воду и спрятаться в нагромождении камней и кораллов.
Плавал он как рыба и скрылся бы в хаосе, в который не посмеют сунуться лодки даже при самом слабом прибое.
Вместо этого он влез на высокую, почти отвесную скалу, окруженную со всех сторон гладью песка, зализанного волнами.
В полной тишине на этом мокром песке стояли охотники, и даже собаки их не лаяли.
Человек на вершине утеса невозмутимо улыбался, глядя вниз. Спросил:
– Почему не стреляете?
Ответом ему был взрыв оскорблений. Тогда он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил не целясь.
Снизу грянул залп.
Его словно оттолкнуло от края, и по одежде поплыли красные потеки. Он ухватился за камень.
– А что, сам капитан Суарес здесь? – спросил он неизменившимся голосом и сплюнул после этого полный рот крови.
– Я здесь, – дон Федерико выступил из толпы.
– Капитан, – прохрипел Каники, – наш договор остается в силе.
Капитан полез наверх по шероховатому камню.
Каники сидел, прислонившись к глыбе. Он слабел с каждой секундой, но глаза смотрели ясно.
Капитан медлил, поднимая пистолет.
