Ма Ирене выслушала нас внимательно.
– Вам не будет тут спокойно, – сказала она. – Поезжайте в Лас Лагартес. Там тихо, туда не заглядывал даже тот дотошный жандарм, люди надежны и можно прожить хоть год, хоть десять.
Задолго до света заложили пароконную коляску; поехали мы по большой дороге вдоль побережья, а оттуда должны были свернуть в горы. До уединенного кафеталя было миль тридцать пять. Энрике все волновался и покусывал губы, но я уверила его, что беспокоиться нечего. Со стороны все выглядело очень прилично: едет молодая пара в сопровождении слуг, и внимания на нас не обратили.
И вот мы в доме, где витает дух нашего друга, где в угловой прохладной комнате, выходящей окнами в непроглядный лес, на стене висят его ружье и мачете, на столике – коробка сигар, в комоде – несколько пар грубых холщовых штанов и рубах, а на полке – четыре десятка разномастных книг, и первая из них о старинном оружии, та самая, что он приносил с собой в паленке.
Сумерки спустились мгновенно; с зажженным трехсвечником в руках вплыл старинный знакомый, портняжка Кандонго. Слышалось откуда-то приглушенное конское ржание.
Стрекотали сверчки, тягуче плакал сычик-дуэнде. Закрыть глаза – и словно лет десяток долой с плеч, так знакомы эти звуки и ощущение бегства. Вот сейчас послышится насмешливый резковатый голос:
– Ты вернулась на старые следы, кумушка?
– Не думала, но пришлось, брат мой. Судьба привела нас сюда, но без тебя эти горы пусты.
– Ты неправа, унгана Кассандра. У этих гор есть вы, есть и другие, с углями в сердце и огнем в крови.
– Нет другого такого, как ты. Почему ты захотел оставить нас, брат?
– Я исполнил свою жизнь, сестра моя. Я не мог закончить ее иначе: не по мне остаться с разбитой чашей в руках.
– Ты не жалеешь ни о чем?
– Я оставил по себе потомство на память. Что еще нужно человеку?
– Ждешь ли ты нас к себе на небесные тропы?
– Ваше время не скоро придет, ваши жизни еще не исполнены. Элегуа будет хранить вас, и Легба положит перекрестки земли и моря под ваши ноги. Помните меня на своих путях!
– Твои внуки и правнуки будут ходить по одним путям с нами…
Что это было? Я очнулась на широкой оттоманке в этой же комнате, надо мной – встревоженные лица мужа и сыновей. За окнами голубеет рассвет.
– Ма? Что с тобою, Ма? – спрашивают мальчики, но Факундо дает им знак молчать.
– Ты говорила с ним, моя унгана?
– Да, Гром.
– Ты сказала, что мы любим и помним?
– Да, мой друг.
Он кивает и натягивает мне одеяло под самый подбородок:
– Расскажешь все потом. А сейчас отдыхай: нам на многое нужны будут силы.
То ли он что-то чувствовал, то ли что-то слышал тоже? Я проспала до обеда; а когда проснулась, в доме стояла какая-то беспокойная суета.
Негры, вышедшие утром на работу, – как раз было время собирать кофейные зерна, – обнаружили на междурядье, на комковатой гряде, лежащую ничком оборванную женщину. Сначала подумали, что она мертва; но когда ее перевернули – оказалось, жива, хотя и без сознания. Это была негритянка лет около сорока, с расцарапанным лицом, сбитыми до живого мяса ступнями и огромным животом. Схватки начались, едва успели донести несчастную до барака. Ребенок родился мертвым, а женщина пришла в сознание через несколько часов.
Она рассказала то, что было видно и так – спасалась от погони. Всегдашняя тактика у негров, если это можно назвать тактикой – бросаться врассыпную.
Большинство попадалось все равно, но некоторым удавалось уйти благодаря ловкости, или, как этой женщине – везению.
Ах, Эскамбрай, ничего-то в нем не менялось! Один ловил и держал, другой скрывался и бежал. Бедолаге принесли поесть, а Факундо все расспрашивал, что и как.
Это был небольшой лагерь в верховьях Сагуа-ла-Гранде, на одном из притоков. Кто-то плохо запутал след, идя домой после ночного воровства, а это вещь непростительная. Лагерь выследили. Дозорные заметили ловцов, когда те были примерно в миле. Люди кинулись кто куда, а большинство – наверх, к пещерам.
Откос ущелья в этом месте напоминает издали то ли старый сыр, то ли гриб, источенный червями: в нем полным-полно дыр и отверстий.
Знали мы эти дыры. В них ходы сообщались между собой, там всегда несло сквозняком, и если выбрать убежище с умом и запасти провизию, там можно было пересидеть любую осаду. Но в этих пещерах не было света, и мы предпочитали в свое время каменные дворцы у верховьев Аримао.
– Почему ты не спряталась вместе со всеми?
– Оказалась в стороне от остальных и все равно бы туда не добежала. Куда уж! Я шла остаток дня, и еще ночь, и не помню, как и где упала.
– Значит, это было вчера?
– Да, вот в это же время.
– Сколько там было ваших?
Считать она не умела и начала перечислять, загибая пальцы. Вышло человек двадцать.
– А негрерос и собак?
– Много, много! Собаки сразу кинулись по следам к пещерам. Я не стала дальше смотреть, повернулась и побежала. Там, наверно, всех уже переловили.
– У страха глаза велики, – сказал Филомено. – Если ваши люди не трусы, они встретят собак у входа камнями и мачете. А белые в пещеру не полезут.
