Эй, негритянка, куда же дальше? Куда будешь тянуть новый путь? Смотри, во всех направлениях пересекают океан паутины твоих дорог. Везде ты была, все ты видела земли, и ни один берег не приветил тебя, даже твой собственный. Вот от Порт-Рояля расходятся пунктиры веером во все стороны, но будет ли какая-нибудь сторона тебе рада?
Так что же теперь, эй, чертовка? Мои дети рождались на временных пристанищах на путях бегства, неужели та же судьба должна постигнуть и внуков? Что, снова пускаться в бега, искать счастья на незнакомых берегах? И замыкать новые круги следов, потому что, кажется, мир против нас ополчился?
О, Йемоо, но до каких пор?
Вот я стою у карты, на которой нанесено пунктиром то, что может быть, и сплошной чертою то, что уже было; а посередине качаются мачты судов за оконцем, да чайки орут, да белеет каменная облицовка набережной. И никуда не хочется ехать, а хочется жить в настоящем доме, чтобы там были кедровые жалюзи на окнах и много солнца по утрам, чтобы дочка и внучка ходили в кружевных юбочках, чтобы невестка разливала кофе в фарфоровые чашечки, чтобы мой младший сын мог жениться на китаяночке Флор де Оро.
Вот моя жизнь, вся она лежала на карте Атлантики передо мной, вся моя жизнь, – на пять иных хватило бы ее. Я не находила в ней ничего, чего приходилось бы стыдиться. По мере своих сил я блюла в ней равновесие справедливости, – и кто знает в жизни толк, тот меня поймет. И вот от меня потребовалось решить, как ее продолжить. Так как же быть, о Йемоо?
Скрипнули доски, отворилась дверь. Это старина Скелк появился с подносом.
Положительно, он принимал меня как саму королеву.
– Что невеселы, мэм? От родни плохие вести?
– Нет, Джаспер. У меня самой дела, можно сказать, из рук вон плохи.
– Быть того не может, мэм! Даже если дело и плохо, все равно ненадолго. Вы, сказать не в обиду, женщина такая боевая, со всем справитесь. И мы пособим, вот вам крест! Хоть хозяева – они в вас души не чают, хоть даже и я, старый, простите, хрыч.
– Да неужто, старина?
– Как иначе, мэм? Мы ведь перед вами в долгу. Грех было бы не помочь, если у вас проруха какая.
Вот так он стоял, приземистый, коренастый, лицо все в морщинах, как пустой кошелек, в котором не завалялось ни единой монеты, и кожа такая же дубленая, как у кошелька. Любо было его слушать – говорил старик точь-в-точь как йоркширские арендаторы Митчеллов, обстоятельно и ясно, а самое главное – до того от души, что не успела я ему сказать спасибо на добром слове, как вдруг у меня в голове будто искру вышибло… Ну да, всегда так бывает: о чем-то думаешь, думаешь, без конца, а когда что-то приходит в голову, это всегда оказывается вдруг. Старину боцмана я чуть не задушила от радости: "Скелк, дружище, ты ведь вправду можешь так выручить! Дай только обмозговать все получше, а потом я расскажу все, что затеяла".
Тот прямо расцвел.
– Будьте покойны, мэм. Я, ежели надо, так совру – комар носа не подточит.
Жаль, я не посмотрела на себя в зеркало. Я, наверно, сияла не хуже старика.
– Тебе не придется даже врать, старина! Но шутку мы состряпаем знатную, и кое-кому станет тошно.
В тот же день в самое жаркое послеобеденное время в задней гостиной собрался военный совет. Была вся семья в сборе, оба Мэшема и Скелк. Флавия подала приборы и кофе.
Я взяла слово.
– Здесь все свои, и говорить можно открыто. Нам надо обсудить некоторые вещи, касающиеся семейства Лопес. То, что мы числимся на Кубе беглыми, вы знаете. Это одно, и это было бы еще полбеды. Другое – и мы этого не стыдимся – мы симарроны, бунтовщики, мамби, как там ни назови. В одной нашей проделке господа англичане участвовали, а за нами числится много подобных вещей. Третье: человек, который в качестве жандармского чина преследовал нас на Кубе, по странному повороту судьбы, в настоящий момент является членом нашей семьи. Это жандармский капитан Федерико Суарес, отец доньи Сесилии.
Невольно англичане повернули головы в сторону Сили, сидевшей прямо и неподвижно.
– За похищение девицы капитан, конечно, имеет на нас зуб. Но есть другая причина, по которой он нас преследует. Мы с доном Федерико давние знакомые, и одно время – когда была его невольницей – я грела его постель. Он хочет меня туда вернуть.
Сеньор Суарес имеет на Ямайке кое-какие торговые дела. Порт-Рояль невелик, и он обнаружил и сбежавшую дочку с зятем, и нас заодно. Он только не знает до сих пор, что Энрике Вальдес мой сын, и слава богу. Но скандал он все же устроил.
– Но ведь все обошлось? – спросил сэр Джонатан.
– Как бы не так! Документы-то у нас настоящие, да ведь Куба и Ямайка слишком близко. Капитан о нас по долгу службы знает больше, чем другие, имеет связи и может добиться нашей выдачи.
– Так чего ж вы сидите? – подскочил Скелк. – Тягу надо давать!
– Нет, старина! – отвечала я ему. – Довольно мы от него побегали, хватит.
Капитан предложил мне заплатить отступного собой и снова пойти к нему в наложницы. Но это у него не выйдет.
– Что ты хочешь делать и при чем тут наш боцман? – спросил недоуменно Санди.
Я подняла руку:
