Худышка не узнала себя в зеркале. Она не пошла в свою мощную мамашу, но вполне сложилась и была недурна собой. Наряд завершила широкая красная лента, обвязанная вокруг коротко стриженой головы. Потом я отвела ее обратно в хижину Ма Обдулии – будто долечиваться – и дала по дороге несколько советов к месту.
Дня три после того я не заходила к унгане, но слышала, что Амор помогает ей на маслобойне и сыроварне и что она на удивление похорошела и повеселела. А потом как-то под вечер зашла проведать старуху и встретилась с Мухаммедом нос к носу.
– Ты научила девчонку? – спросил он.
– Я ее только принарядила. Остальное решила она сама.
– Ради Аллаха! Она на двадцать лет моложе меня.
– Из-за тебя она получила много ран. Разве не справедливо, если ты поможешь ей залечить их?
– У меня хватит трав, чтобы зарубцевать ее ожоги.
– Те, что на сердце, не лечатся травами.
– Но, женщина, кто излечит мою рану?
– Думаю, никто, кроме нее.
Грустно покачал головой:
– Мне долго придется привыкать к этой мысли.
– Поторопись, ради своего бога! Иначе ты упустишь свою судьбу.
Он не ответил, но выслушал со вниманием. Он все понял: он был не из тех, кому надо повторять.
Прошла неделя – письма от сеньоры не было. Сеньор снова стал щетинить усы и поглядывать по-петушиному искоса, и я не на шутку забеспокоилась. Но в один жаркий полдень вдруг в усадьбу с дороги свернула коляска, запряженная чудной гнедой парой. Дон Фернандо был в отлучке. Мой муж, обычно весьма сдержанный в изъявлении почтения, сам вылетел навстречу гостю.
– Белен просила, чтобы я доставил в Гавану твою красавицу, мне оказалось по пути. У меня письма к Фернандо, и, кстати, ей тоже. Тебе, Факундо, придется месяца два побыть в холостяцком положении, – подшучивал лейтенант Суарес, вручая узенький конверт. – Сеньора говорила, что ей нужно кое-что из вещей, так что пусть собирает баулы.
Действительно, в письме было указание собрать некоторые вещи и направляться в Гавану немедленно вместе с доном Федерико, который ездил по каким-то делам в Санта-Клару и на обратном пути пообещал меня забрать. Факундо вздохнул облегченно и повел гнедых лейтенанта в конюшню.
Я беспокоилась за малыша. Его приходилось отнимать от груди, а мальчику было всего десять месяцев… Но Давид обещал найти кормилицу из негритянок: "Все же этот пострел мне родня, ни много ни мало, внучатый племянник". Факундо собрался перейти на время моего отсутствия в свое старое жилье при конюшне и взять с собой ребенка: "Днем будет с нянькой, а ночью я с ним управлюсь сам, он парень покладистый".
На том и порешили.
Дождавшись хозяина, дон Федерико передал ему письмо от супруги. Но тут вышла осечка.
– Гром, холостяковать тебе, похоже, не получится, – сказал он Факундо вечером, навещая, как обычно, своих лошадей. Фернандо наотрез отказался ее отпускать.
Говорит, что тут в доме нет лишних рук, а у деда прислуги целый батальон.
Факундо едва не задохнулся.
– Сеньор, ее непременно надо увезти. Тут такое было и неизвестно что еще может быть!
– Что? Что у вас тут такое, черт возьми? Белен не говорила ничего.
– Она сама ничего не знает, дон Федерико, ее же нельзя волновать. Пойдемте ко мне в угловую, присядем, и я вам все растолкую, что и к чему.
– Н-да! – только и мог сказать бравый лейтенант, выслушав всю историю. Конечно, ты прав, но без согласия кузена я не могу ее увезти: это, по сути, кража.
– Постарайтесь его как-нибудь уговорить. Кто знает, какую сумасшедшую штуку он выкинет в следующий раз – с ней, с собой, а то еще с кем-нибудь. Вдруг мне придется отлучиться, вдруг Давид не уследит… Очень вас прошу.
– Ладно, – ответил лейтенант. – Я попробую.
И вдруг спросил:
– А что, он вправду такой страшный, этот пастух?
– С лица воду не пить, сеньор, и пострашнее бывают рожи. Я вон тоже порядочная образина… но это кому как. Он хороший человек… и их обоих обидели. Если, конечно, где-нибудь считают обиды рабов.
Дон Федерико ушел молча.
В ту ночь в хозяйском кабинете долго не гасли свечи. Господа засиделись, и далеко за полночь лакей пришел будить старика Лафкадио, чтобы тот сообразил что-нибудь перекусить припозднившимся кабальеро.
Встали, однако, рано и сразу же зачем-то собрались в Карденас. Но, поджидая в коляске замешкавшегося хозяина, дон Федерико шепнул Факундо, отиравшемуся поблизости: "Все в порядке, пусть собирается".
У меня все сборы были закончены с вечера.
– Не хотела бы я ехать с ним, – сказала я мужу.
– Придется, – ответил он. – Ну, свалит тебя в свою постель… и то при сеньоре побоится. Ладно, черт с ним; но вот что на уме у нашего обалдуя – поди знай. А что-нибудь было, даром ли он вчера так кочевряжился!
Выехали поздно и ночевали в Матансас.
На другой день ночью приехали в Гавану.
Плохо помню, как доехали: я была в полулихорадочном состоянии. Сказались и страшное беспокойство последних дней, и утомительная дорога; но главная причина была, конечно, набухшая, воспалившаяся грудь. Всякая мать знает, как тяжело отнимать ребенка вот так, разом, особенно когда много молока. А у меня молока было море.
