– Послушайте, Михей, – произнёс, насколько мог кротко, Александр Васильевич, – может быть… вы нуждаетесь… скажите прямо… я вам денег дам… Заплачу… сколько надо… а только… оставьте нам мальчика… Прошу вас… Мы его так все полюбили… Он особенный мальчик, умница… хороший такой… И учится отлично… Я его в люди выведу… Право, отдайте нам его, Михей…
Но рыжий мужик упрямо закачал головой.
– И не проси! Всё едино не отдам, барин! – резко оборвал он директора и, быстро повернувшись к бледному как мрамор Коте, скомандовал: – Ну, чего глаза-то выпучил? Ступай вперёд, тебе говорят!
Котя покорно шагнул к двери, понурив голову. Его глаза блеснули слезой. Он понял одно: если он ослушается Михея, то директор, чего доброго, получит какие-либо неприятности от этого грубого мужика. И, тихий и подавленный, Котя приблизился к своему благодетелю и чуть слышно произнёс:
– Прощайте, Александр Васильевич! Спасибо вам за всё!
Слёзы брызнули из глаз добряка Макаки.
– Как, уже? Вы его уводите от нас, Михей? – произнёс он уныло и прижал к груди мальчика.
– А то неужто нам здесь ещё канителиться, барин? – произнёс насмешливо Михей. – Ну, пошевеливайся, малец, – прибавил он, обращаясь к Коте, и грубо толкнул его к дверям.
Но тут уже мальчики тесной стеной окружили своего любимца. Один крепко обнимал его, другой спешно пожимал руку, третий шептал ему на ухо слова утешения, ласки.
Вова Баринов вынул из кармана своё последнее сокровище – второго ручного мышонка – и переложил его в карман Коти. Арся Иванов сунул в другой его карман свой любимый игрушечный пистолет, который стрелял совсем как настоящий. Рыцари крепились, чтобы не разрыдаться. Сам директор догнал Котю у входных дверей и, сунув ему в карман два золотых, спешно вынутых из кошелька, тихо шепнул на ушко мальчику:
– Не отчаивайся, мой милый! Я поеду к губернатору и добьюсь у него разрешения вернуть тебя сюда!
Котя не произнёс ни слова. Бедный мальчик точно окаменел в последнюю минуту расставания со своими друзьями. Всё кружилось перед ним как во сне. Мелькали в последний раз милые лица: добрый Макака, Карл Карлович (внезапно проснувшийся и вышедший на шум в ночном колпаке, потому что его парик был унесён Павликом) и Жираф, громко ругавший на коверканном русском языке – «этот отвратительная, злая Михейка». Здесь же были и славные лица товарищей с затуманенными от слёз глазами, смотревшими на него, и злое, торжествующее лицо Гоги Владина, настоящего виновника его несчастья, и полные щёки старой кухарки, любившей Котю…
Всё, казалось, было кончено для бедного маленького Коти: и его новая счастливая жизнь среди ласковых людей, и его новое детское счастье, только что засиявшее для него, и вся коротенькая радость, с которой он познакомился за последние два месяца жизни. И при одной мысли о том, что его ждало впереди, мальчик вздрогнул.
Точно тяжёлый сон снился Коте. Сквозь этот сон он пожал ещё раз от души милые ручонки своих друзей, гувернёров и директора, шептавших ему добрые, ласковые слова на прощание, и, пошатываясь от волнения, спустился на крыльцо следом за Михеем.
В саду с громким лаем к нему кинулась Кудлашка. Она тоже точно почувствовала горе своего маленького хозяина, потом тихо завизжала, точно жалуясь на что-то, и, уныло опустив голову, поплелась за Котей и Михеем.
– Всё кончено! – произнёс печально Витик по возвращении с крыльца, до которого мальчики провожали Котю, и глухо зарыдал на всю комнату.
– Страшно подумать, что мы никогда не увидим его больше! – И большой Павлик невольно присоединил свои слёзы к слезам товарищей.
– Теперь восемь часов. До Лесовки вёрст двадцать. К утру он уже будет там! – тихо всхлипывая, произнёс Арся.
– Да. И этот изверг Михей, может быть, забьёт его до смерти! – дрожащим голосом произнёс Вова.
– А всё этот негодный Владин! – закричал Бобка Ящуйко и, подскочив к Гоге, преспокойно сидевшему со своим другом графчиком в дальнем углу комнаты, в стороне от всех, закричал ему в лицо, весь дрожа от ярости: – Всё из-за тебя! Я ненавижу тебя! Мы все ненавидим тебя! Из-за тебя мы лишились нашего милого Коти!
И Бобка не выдержал и заревел так, как никогда ещё не ревел.
Гога вскочил на ноги. Лицо его было бледно от душившего его гнева. Тёмные глаза сверкали.
– Что мне за дело, любишь ты меня или ненавидишь! Что касается меня, то я рад, что мы с Никсом избавились наконец от этого маленького мужика, – произнёс он сердито.
Внезапная тишина воцарилась в комнате. Мальчики, поражённые неслыханным бессердечием их товарища, как будто не могли долгое время найти, что ему ответить.
Вова Баринов опомнился первым:
– Вон его! Совсем из пансиона вон! Мы не хотим его больше! Ни его, ни эту клетчатую обезьяну, Никса! И завтра же скажем директору, что не хотим быть с такими негодными, бессердечными мальчишками. Обоих вон! Непременно!
Вова весь дрожал от охватившего его волнения. Губы у него тряслись, руки тоже.
– Вон, вон их, обоих! Непременно! Завтра же вон! – подхватили все остальные мальчики, усиленно размахивая руками.
