Девен смотрел на Гудрун и понимал, что не царьку с равнин, хоть и победителю, учить ее. Она молчит, к чему ей рисковать своими и идти напролом. Одна она держала Гунд этот год, не отправив даже конунга-мужа в последний путь, потому что не в честном бою того убили. Он не был с ней добр по слухам, но был ее кровью и мыслями, хоть и не было нежности между ними.
Тогда ей оставалась крепость и люди, быть может дети - Девен ничего не слышал о них. А теперь снесенные ворота, пепелище, чужаки на пороге и взгляды тех, кого она не смогла защитить, как ни старалась. А она все стоит и ждет, ждет, будто не все для нее потеряно.
Глупец ты, Бала, глупец, старый друг, не принесет тебе эта победа ни славы, ни покоя, ведь можешь ты до сих пор повернуть коня и уйти.
- Наслышан я, что горцы не учат своих женщин почтительности, - царь отвел взгляд от хозяйки и начал деловито осматривать своего коня. - Девен, прикажи своим людям увести вдову обратно.
Девен неловко махнул рукой и пара воинов подошла к Гудрун. Та усмехнулась.
- Неужто царь считает, что я не найду дороги в собственном доме? Или же, что смогу сбежать с этого утеса? -сухие губы снова скривились. - Надеюсь, твои люди смогут по крайней мере оценить вид из верхних окон.
Снова звякнули цепочки, мелькнули тяжелые черные косы, легкий стук башмаков по каменным плитам.
- Если бы это была не женщина, я бы не удивился, когда б из этих окон она твоих молодцов вышвырнула, - пробормотал Бала. - Вздорная баба, хуже кухарки, наслышан о ней... А я ведь еще хотел по-хорошему - не воюю я с женщинами.
- Оставь ее лучше. Дай просто дожить с тем, что осталось. Обложи Гунд данью - и едем домой, пользы Дору будет в разы больше, сам знаешь.
- Оставить ее здесь в живых и без присмотра - поднимет восстание; устроить несчастный случай - горцы нас в постелях прирежут.
Девен смотрел на царя, а сам понимал, что единственное, что сейчас его волнует - это немного теплой воды и охапка сена.
Не победы, не цари и не крепости, и даже не молодые вдовы.
- И что ты предлагаешь? Я говорил, можем уйти и...
- Я возьму ее в жены. На время останусь здесь. И ей придется смириться, если дорожит своими людьми.
Воин обернулся. В его глазах читалось недоверие.
- Бала, сейчас не время для твоих странных...
- Я твой царь, - веско перебил тот. - И это мою волю ты должен слушать, если верен мне. Она станет моей женой. И крепость будет моей даже перед богами. И она согласится, если не хочет потерять остатки того, что имеет. А ты приглядишь за ней, раз ее судьба тебя так беспокоит. Держи только ухо востро - если погибнешь, то лишь из-за своей глупости.
***
Девен молчал, молчали горы и время теперь тянулось, как старый мед. Царь сказал свое слово, царь решил окончательно, не ему теперь перечить, образумить он уже пытался. Не простому военачальнику советовать своему господину, а Бала, казалось, не видел сейчас перед собой друга. Против воли взять к себе ненавидящую тебя женщину - и кому это еще смертный приговор, тебе или ей, боги разве что ведают.
Гудрун отказала раз, второй, третий. Когда коротко, когда бесстрастно, когда с хриплым смехом и жгучей злобой в глазах. Да и к чему ей уступать мулу с равнин. Будь Гудрун моложе, будь наивной, выросшей на старых сказках проходимцев - она бы уступила или выискала для себя яд или кинжал, а ущелья умеют хоронить чужие тайны. Но Гудрун не верила смутным небылицам, не нужно ей это, ведь она сама была ею. Только сказка ее была мрачна, сильна и слушать себя заставляла все время, пока последнее слово до капли не выпьешь.
И Бала пил - захлебывался, пил, ненавидел, уже не скрывая, что будь его воля - сжег бы тут даже остатки.
- Оставь, - говорил Девен, поднося изменившемуся другу кувшин чуть прокисшего вина. - Оставь ее, посмотри на себя, сам говорил, что не воюешь ты с женщинами.
Бала выплескивал остатки вина в жаровню, смеялся, сжимал рукояти резного кресла, а воин отводил глаза в сторону. Проще видеть упрямца, который довольно носит маску добряка. Она подходит, так подходит и сидит, как влитая, не дай боги спадет только.
А она все спадала и спадала, текла слой за слоем, как воск тает возле огня.
А потом царь пошел к беднякам и старейшинам. С народом тот говорить умел. Редко кому есть дело до справедливости, совести, самому бы выжить, к чему в игры сильных лезть. Гудрун ждала. Говорила, что не одна, что явится брат с войском, что боги услышат.
Только вот от брата ни весточки, от богов и подавно, как бы ни рвались эти скалы к небу.
На третий день осени царь взял в жены вдову убитого конунга; ее приданным была покорность, его - защита, которую он обещал людям.
Оба лгали. Оба молча глядели на дно кубков.
"Следи за ней, у меня и без нее забот много, берегись только."
Бала пересказывал на свой лад старые сказки о том, что женщины горцев - ведьмы, превращаются на закате в птиц, а потом когтями раздирают души и выклевывают сердца. Потом смеялся и уходил, а Девен глядя на еще больше осунувшуюся бледную хозяйку почти верил в это.
