— Хочешь или не хочешь, а все-таки придется долбить фундамент, — с досадой проговорил Шаповалов.
— А что если у командира роты попросить взрывчатки и ахнуть ее? — предложил Воронов.
— Тоже верно. Больше тут ничего не придумаешь, — поддержал Гридин.
— Можно и так. Только зачем взрывчатка? Три-четыре гранаты, и от замка кусков не найдешь, — подсказал Павлов.
Через несколько минут на дверях, рядом с замком Воронов закрепил связку из пяти лимонок. К кольцу одной из них привязал трос, протянутый в дом, при помощи которого и привели взрывчатку в действие. Раздался сильный взрыв, и дверь «раскрылась».
Рыть ход сообщения помогали нам и мирные жители. Они подчищали стены, выбрасывали землю, равняли бруствер. К вечеру третьего дня работа была закончена. Так, в конце октября от нашего дома до мельницы появилась траншея в полный профиль. Теперь мы могли поддерживать связь с ротой не только по телефону, но с посыльными, в любое время дня и ночи.
Эвакуация мирных жителей была намечена на вечер четвертого ноября. Об этом мы заранее поставили в известность всех жильцов. Многие с благодарностью восприняли эту весть, видя в этом заботу о них нашего командования. Многие, но не все. Две женщины из первого подъезда — мать и дочь — категорически отказывались уйти за Волгу. Как только мы их не убеждали в этом, но они под всякими предлогами не соглашались. Не подействовал даже такой обман; дом, дескать, будет взорван.
— Взрывайте вместе с домом и нас, — со слезами на глазах заявила молодая женщина. Такое упрямство нам было непонятно. Лишь после серьезного разговора они все же согласились, хотя нам и пришлось выслушать от них целую серию незаслуженных упреков.
Проводить мирных жителей пришли: командир батальона Жуков и зам. командира пулеметной роты Аникин. Я стоял у выхода и прощался с теми, кто уходил по траншее к мельнице. Сорок два дня эти люди жили рядом со смертью. В их жилье никогда не проникал дневной свет. Не было воздуха — дышали едким пороховым дымом и гарью чадивших день и ночь коптилок. Не было ни воды, ни продовольствия — перебивались кое-чем и кое-как. Стоит ли говорить, какими они стали после пережитого. Некоторые из них совсем ослабли и еле держались на ногах. Особенно больно вспоминать о матери с ребенком — Евдокии Григорьевне Селезневой. Многие из нас, да и сами жильцы считали их безнадежными. Женщины поговаривали меж собой, что мать еще немного протянет, а ребенок не сегодня, так завтра скончается.
Все шло хорошо. Без всякой суеты и шума люди покидали подвальные клетушки, уходили к Волге. И вдруг позади себя я услышал повелительный голос комбата:
— Стой! Руки вверх!
Жуков держал в руках пистолет. Перед ним с поднятыми руками в дверном проеме, откуда только что вышли мать с дочерью, стоял не знакомый нам крепкого телосложения мужчина лет тридцати.
В комнатах, которые занимали две женщины, все было перевернуто, как после пожара. В помещении, где стоял трансформатор, мы увидели раскрытую яму. На дне ее лежала измятая постель, тут же стоял баян и еще кое-какие вещи. Так вот оказывается почему упрямые женщины не хотели уходить за Волгу.
Задержанного мы тут же отправили в штаб. Он оказался дезертиром, бежавшим с поля боя. Полтора месяца этот здоровенный детина, жалкий трус, спокойно отлеживался в своем тайнике, когда малочисленный гарнизон бойцов в неравных схватках с врагом оберегал от смерти всех, кто находился в доме. В том числе и двух женщин, которые так искусно укрывали негодяя.
В тот же вечер прояснилась и еще одна загадочная деталь. После допроса дезертира офицер штаба пригласил меня в другую комнату. Он достал из полевой сумки паспорт, записную книжку и перочинный нож, спросил:
— Эти вещи вы Наумову передали?
— Да, я.
— Хорошо запомнили владельца? Узнать сможете?
— Конечно, узнаю.
Через две-три минуты в комнату ввели того самого человека, который сбежал у нас из-под стражи. Только теперь он был побрит и выглядел значительно моложе.
Офицер указал на меня и спросил у него:
— Вы видели этого человека?
— Видел, — последовал короткий ответ. Кто он такой, офицер мне не сказал, но несколькими днями позже как-то в разговоре Наумов рассказал, что он вовсе не гражданский, а фашистский разведчик и намеревался пробраться за Волгу, но на переправе его задержали.
В начале войны фашисты применяли нехитрую тактику, на один винтовочный выстрел или пулеметную очередь с нашей стороны они обрушивали огонь сразу нескольких пулеметов, а подчас швырялись минами и снарядами.
Бывало, лежит наш солдат за пулеметом или с автоматом, немцы пешком ходят и строчат, а он молчит. «Попробуй, мол, стрельни, он тебя стрельнет, уже лучше лежи, не выдавай себя». Это было, когда гитлеровцы имели превосходство в огневых средствах. Такую тактику захватчики пытались применить и здесь, в уличных боях в Сталинграде, но время было другое. Огневое преимущество брали в свои руки защитники волжских берегов.
