Гости ушли, а в центральном подвале продолжалось веселье. Воронов и Павлов подшучивали над Чернышенко по поводу его частых бесед с Ниной в укромных уголках:
— Как же так? — разводил руками Павлов. — Не успели познакомиться, как она сразу за Волгу! Вы хоть адрес ее записали?
— Хорошая девушка, — заметил Воронов. — Мы вот здесь гораздо раньше появились, а вот поухаживать никто не осмелился.
— Грехи не пускали, — сказал Павлов, — сам знаешь, какой вид у нас был тогда.
— Не время сейчас девушками интересоваться, — заметил Воронов серьезно. — Первое дело с фашистами расправиться, а девушек любить будем потом.
— А я с тобой не согласен, — откликнулся Павлов. — Если у тебя есть любимая, ты и сейчас должен помнить ее, любить.
— А у тебя есть такая девушка? — спросил у него Чернышенко.
— Знакомые были, а главной, самой любимой, нету.
Я на эту тему ни с кем, кроме Глущенко, не разговаривал, и Воронов поинтересовался:
— А у вас есть такая девушка, товарищ лейтенант?
— Была…
— Почему же вы ни разу письма даже не написали?
Вот ведь солдаты! Даже такую деталь заметили у командира. Я ответил:
— Она оставалась на юге, когда проводила меня на фронт. А где теперь — не знаю.
— А у тебя, Воронов?
— У меня, как у Павлова, нету.
Вошел Глушенко.
— Вот у него, наверное, есть, — засмеялся Воронов.
— А чего у меня нема? У меня все, — ответил Глущенко.
— Девушка любимая, спрашивают, у тебя есть?
— Э, хлопцы, не успели в баньке помыться, як о дивчинах заболтали! Була, була у мени молоденька дивчина, да теперь тоже постарела, як и цей парубок. — Глущенко хлопнул себя по груди и продолжал уже без улыбки, с тайной грустинкой в глазах: — А сыны у меня теперь такие, як вы. Вот разибьем фрицев, вы пойдете своих любимых шукать, семьями обзаводиться. А я — до дому, до жинки. Тильки бы скорее победа!..
Вечером Павлов передал мне, что звонили из роты и велели через час быть на КП. Перед моим уходом ко мне подошел Воронов и попросил передать политруку заявление о приеме в комсомол.
В подвале, где размещался штаб батальона, состоялся вечер. После ужина и речей выступила художественная самодеятельность. Хор исполнил песни о Советской Армии, о Родине. Затем от солдатского перепляса задрожали доски. На подмостках, служивших сценой, появилась санитарка нашего батальона Женя Пахомова. Она спела любимую песню фронтовиков:
До глубокой ночи из подвала разрушенного здания УНКВД неудержимо расплывались задушевные мелодии русских народных песен, слышался задорный смех, веселье. И это было под самым носом у фашистов.
Но враг не дремал. Вернувшись в гарнизон, я узнал, что в мое отсутствие был бой. Гитлеровцы, видно, считали, что наши бойцы в этот праздничный день будут под хмельком, потеряют бдительность. И просчитались. Гарнизон отбил атаку. В бою были ранены — легко Чернышенко и тяжело Турдыев. Последнего пришлось отправить в госпиталь.
Ко второй половине ноября обстановка заметно изменилась. Силы гитлеровцев были истощены, и они уже не могли вести широких наступательных операций. С верхних этажей мы наблюдали, как они возводили укрепления, строили блиндажи: фашисты всерьез рассчитывали зимовать в Сталинграде. Их командование еще надеялось подкопить силенок и в будущем предпринять новый нажим на защитников города.
Но бои тактического значения не прекращались. Фашисты всячески пытались улучшить свои позиции и время от времени предпринимали вылазки, стремясь — в который раз! — захватить наш дом. Но гарнизон был всегда начеку.
Да и обороняться нам стало значительно легче. Мы уже не чувствовали оторванности от других подразделений батальона. Кроме связных, к нам часто приходили политработники, и мы теперь всегда были в курсе событий, происходивших на фронтах. Даже газеты нам доставляли почти ежедневно. Бывала у нас и та самая худенькая санитарка Маруся, которую я видел в первые дни на мельнице.
За эти дни произошло еще одно событие, относящееся к нашему гарнизону; после недолгой отлучки из «тылов» вернулся сияющий Воронов и сообщил, что его приняли в комсомол. Товарищи от души поздравляли храброго пулеметчика. Партийно-комсомольская прослойка нашего гарнизона окрепла, она была той силой, которая цементировала, группу.
