Вдоль берега, раздвигая толпу, двигался грузовик. В его кузове было сооружено нечто вроде вышки, на вершине которой стоял пожарник в медной каске, с худым прокопченным лицом. Грузовик подъехал наконец к нашему столбу, пожарник плеснул в бочку керосин из бутылки и бросил туда спичку. Внутри бочки раздался слабый треск, сквозь доски просочились тонкие молочные струйки, и молодой розовый огонь перелился через край, выбрасывая вверх густой смолистый столб дыма. А пожарник уже поджигал следующую бочку. Я впервые видел пожарника, занятого поджиганием, и сказал Анне об этом. Она тихо засмеялась и схватила меня за руку.
— В круг! — закричал Эрик. — Теперь все должны встать в круг.
Он подошел к Анне с другой стороны и взял ее руку. Мы стали кружиться вокруг огня. Горящие сучья, капли смолы падали на песок, тлели и дымились.
Десятки бочек, сколько хватало глаз, горели и все ярче разгорались на берегу, а дым от них стлался над морем.
Часть нашей бочки отвалилась и упала на песок, рассыпая на лету искры. В огонь подбросили сучьев, и костер говорливо затрещал у столба. Молодые люди сняли пиджаки и с боевым кличем прыгали через огонь. Мы с Анной стояли в тени и смотрели на костер.
— Посмотрим другие костры, — сказала вдруг Анна.
Мы взялись за руки и, не сговариваясь, пошли в сторону от берега, поднимаясь на дюны. Мы шли так довольно долго и молча. У толстой шершавой сосны Анна остановилась и прижалась спиной и затылком к коре. Лицо ее слабо белело в темноте, но все равно было видно, что она улыбается. Темнота вокруг нас сгущалась, и огни на берегу становились от этого ярче. Цепочка огней расходилась в обе стороны. Все море в этот вечер было опоясано огнями.
Я молча смотрел на Анну и ждал, когда она скажет, что ей холодно, и тогда я дам ей свой пиджак и обниму ее. Анна молчала и все еще загадочно улыбалась.
— Какой теплый вечер, — сказала она и, резко оттолкнувшись всем телом от сосны, пошла вперед. Я молча шагал за ней, она не оборачивалась и ничего не говорила. Огибая кусты, мы вышли к прибрежной стороне дюн, откуда были видны костры. Я хотел окликнуть ее, но она круто свернула и снова углубилась в сосны. Нам часто попадались парочки, прижавшиеся к соснам, Анна обходила их, и наш путь получался сложным и извилистым.
Стало совсем темно, костров не было видно, и я боялся, что потеряю Анну — ее платье то и дело сливалось с темнотой. Она быстро шла вперед, и я просто не представлял себе, где мы находимся, пока вдруг не услышал, как скрипнула калитка. Я узнал наш сад. Анна быстро шла по дорожке. Я догнал ее и взял за руку. Она сжала мои пальцы, ускорила шаги и неожиданно повернула в сторону от террасы к заднему крыльцу. Это было так неожиданно, что у меня перехватило дыхание. Она неслышно поднялась на крыльцо и повернулась ко мне, приложив палец к моим губам. Мы быстро прошли по темному коридору, и она первой вошла в мою комнату. Я задел плечом за косяк, и что-то деревянное шлепнулось на пол.
Анна пропустила меня в дверь, и я услышал, как негромко повернулся ключ. Она стояла у двери, прижавшись к ней спиной и затылком, как там, у сосны, и улыбалась. Я подошел к ней и сжал ладонями ее запрокинутое лицо. Губы ее были мягкие и сухие, а зубы гладкие и совсем холодные.
У самого моего уха послышался резкий стук. Мы замерли. Стук в дверь повторился.
— Можно к вам? — спросил Борис Иванович. Не дожидаясь ответа, он дернул дверь, но она была заперта.
Анна закрыла мой рот ладонью. Рука ее чуть дрожала и пахла морем.
— Я ждал вас, — сказал Борис Иванович за дверью, — и слышал, как вы прошли. Разве вы уже легли?
Анна убрала руку и отодвинулась от меня.
— Сейчас, — сказал я. — Одну минуту.
— Не закрывай окно, — быстро шепнула Анна, касаясь губами моей щеки. — Я приду к тебе. Не будь с ним долго.
Ее длинное тело изогнулось в квадрате окна и неслышно исчезло в темноте. Я зажег спичку и открыл дверь.
— Что-то случилось с лампочкой, — сказал я, чтобы сказать что-нибудь.
Борис Иванович пошарил по стене и повернул выключатель.
— Все в порядке, — сказал он, глядя на лампочку.
Только теперь я заметил, какой у него усталый, надломленный голос.
— Я уезжаю, — сказал он без всякого выражения, садясь на мою постель.
— Счастливого пути, — сказал я; стоило из-за такого пустяка вламываться в мою комнату.
Подбородок Бориса Ивановича мелко задрожал. Он едва не плакал. Этого только не хватало мне сейчас.
— Что с вами? — спросил я.
— Проклятый дом, — сказал он, стукнув кулаком по одеялу. — Сумасшедший дом, где только гогочут, пляшут и влюбляются. Нормальный человек не может существовать в таком сумасшедшем доме, где никто ничего не делает.
Я услышал, как на террасе заиграло радио, и подумал, что это может задержать Анну.
— Вот полюбуйтесь, — Борис Иванович усмехнулся. — Опять они начинают свою вакханалию.
— Аника, где ты? — прокричал мужской голос. Кто-то вышел в сад и звал Анну. Значит, ее не было там, на террасе.
Голос еще раз позвал Анну. Потом хлопнула дверь, и музыка на террасе стала глуше. Я подошел к окну и сел на подоконник.
