Никита осекся. Неужели придется идти в тюрьму? Конечно, за такие дела там по головке не погладят. Там не будут смотреть, попутчик ты или не попутчик, раз-два — и за решетку, как Ирошников говорил. Но ведь там ничего не знают пока. Ведь можно и не идти туда, а уехать, скажем, домой...
— И вот пришел гражданин Кольцов, Никита Григорьевич. 1931 года рождения, уроженец колхоза «Заря», — злобно шепелявил Василий из-под ели. — И вызывает к себе гражданина Кольцова товарищ следователь. И задает один вопрос. Только один: «Куда вы ездили, гражданин Кольцов, шестого февраля сего года? В Красную Пахру? В детский сад? Так, так, замечательно. Теперь скажите, гражданин Кольцов, что вы делали в тот же день в пятнадцать часов на другом шоссе, когда вас остановил старший инспектор ОРУДа товарищ Сикорский? Помните?»
Никита вздрогнул, увидев перед собой краснощекого инспектора, который не спеша, вразвалку шагал к нему с хитрой улыбкой на лице, как бы говоря: «Вот я и поймал тебя».
— «Ага, вспомнили, — продолжал чужим, зловещим голосом Василий. — Вы ехали, гражданин Кольцов, по другой дороге, которая не была обозначена в путевке. И куда вы дели четыре тонны кровельного железа, предназначенного для детишек? Ага, не знаете. А ведь старший инспектор товарищ Сикорский видел это железо в наличии. Вы говорите, что сбились с курса, но ведь товарищ Сикорский направил вас на правильный путь. Но железо так и не прибыло в Пахру. Где оно?»
Василий поперхнулся, сжал в кулаке горсть снега и сунул его в рот, тяжело переводя дыхание. А Никита расширенными от ужаса глазами смотрел на Василия, и ему казалось, что он бредит, что это не Василий сидит под елью, а следователь сидит за зеленым столом, читает темные мысли Никиты и больно ковыряет в правом боку.
— «Ага! — доносилось из-под ели. — Говорите, вам приказали ехать в Апрелевку, и вы поехали? Кто же приказал, гражданин Кольцов? Кравчук? Позовите свидетеля Кравчука». Дверь раскрывается, входит многоуважаемый товарищ Кравчук, великий строитель детских садов. «Нет, — говорит свидетель Кравчук, — я не приказывал ехать в Апрелевку». — «Так, так, товарищ Кравчук, а разве вы не поехали второй раз в машине, как утверждает обвиняемый?» — «Нет. Я остался на стройке, это могут подтвердить двадцать человек. Меня все видели, разве только на обед отсутствовал». — «Хорошо, вы свободны, товарищ Кравчук. Так где же кровельное железо, гражданин Кольцов? Отвезли в Апрелевку? Кому же вы его продали? Сколько за него получили? Молчите! Ага, вам дали всего пять рублей? Не больше? Напрягите память, напрягите. А кто давал? Накрашенная? Вы не путаете? Не можете пробудить воспоминание? Мы вам поможем. Позовите другую свидетельницу». Открывается дверь, входит высокая старуха в темной шали. «Он, он! — кричит она. — Вот он, который продал мне железо. Я дала ему семьдесят рублей, я не знала, что оно краденое. Я пять тысяч по облигации выиграла и дачу для своей внучки, для голубушки строю». Старуха уходит. «Итак, обвиняемый, все говорит против вас. Советую чистосердечно признаться. Только это может облегчить ваше будущее».
Василий снова зачерпнул горсть снега и приложил ко рту. Никита встал и, качаясь, пошел к ели, где сидел Василий. Он подошел к нему вплотную и сел на снег.
— Что же сел, иди, — зло сказал Василий.
— Вы и Ирошникова под суд подвели? — допытывался Никита. — Да, с вами тягаться трудно.
— Железобетон, — охотно согласился Василий. — Быстро подрубят крылышки.
Никита задумчиво потирал ноющий бок.
— Уехать бы мне домой от грехов этих. Выходит, мало нельзя, а много можно, — размышлял он вслух. — А сад-то на самом деле детский?
— Этого мы еще не решили, — ответил Василий.
— Что-то ты за всех решать стал, — невесело усмехнулся Никита. — Главный решальник. Ты и себе дачу решил поставить?
— Не разрешаешь? Ты, мелюзга, против меня идешь? Кто ты есть? Клоп. А я человек с большой буквы. У тебя мечта триста рублей шибануть. Вот твой потолок. А у меня потребности. Я жить хочу, как при коммунизме — чтоб мне по моим потребностям. Понял? — Василий схватил Никиту за телогрейку и потряс его для убедительности, сверля Никиту страшными стеклянными глазами. — Понял? По потребностям хочу жить. Сейчас! Не в типовой квартире с видом на залежные земли. А в своей даче.
— Дача, говоришь? — повторял Никита. — Всем чтобы? А на даче немецкие овчарки на цепи бегают, твое охраняют. Да? Так и собак на всех не хватит.
В глазах Василия сверкнул злобный огонек.
— Собак? По особому списку будут давать. Кому надо — хватит. Ты за других не радей. А то...
— Рычать начнешь? Да? Скулить потом придется. У-ух, ты, — Никита круто повернулся и пошел, шатаясь, по дороге.
— Ты не плюйся, не плюйся, — Василий запрыгал за ним на одной ноге. — Иди, иди. Докладывай прокурору.
А Никита все шел и шел по дороге, и с каждым шагом его поступь становилась уверенней и тверже. Свет фар освещал его круглую спину. Было видно, как он плотнее запахнул рваную телогрейку и ускорил шаг. Василий увидел, что он действительно уходит, и в страхе завертелся на одном месте.
