— А тебе что? — спросил Обушенко у Маркова. — Тоже людей дать? Я могу. У меня людей до черта.
— Гриша, — сказал Марков, — я тебе уже говорил. Мне нужны наградные листы.
— Я тебе тоже говорил. Мне некогда бюрократию разводить. Понял?
— Полковник приказал. А ему звонили из штабарма. Вот, например, капитан уничтожил штабную машину, захватил важные документы. Значит, нужно описание подвига. Без этого нельзя.
— Давай договоримся так. — Обушенко откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы рук на животе. — Пусть одни воюют, а другие пусть пишут наградные листы. Пусть одни совершают подвиги, а другие пусть их расписывают, но чтобы, черт подери, не мешали нам бить гадов. Договорились?
— Гриша. Я же тут ни при чем, ты сам знаешь.
— Вот все, что могу тебе дать. — Обушенко слазил в тумбочку и поставил на стол три высокие темные бутылки. — Кислятина дикая. Специально для генералов. Передашь по инстанции.
Марков положил бутылки в полевую сумку.
Телефон на столе зазвонил снова. Обушенко осторожно взял трубку.
— Алло. Опять тот свет? Какое место?.. А, это ты, не валяй дурака. Где Джабаров? Какой немец? Так, так... Ясно... Помощи не требуется? Ну, тогда валяй. Доложишь потом. — Обушенко положил трубку, с грохотом повернулся вместе с креслом к окну. — Смотри-ка, — крикнул он, — и впрямь немца поймали!
Марков положил портфель на стол и подошел к другому окну.
Церковь была наискосок от штаба, по ту сторону площади. В окно было хорошо видно, как на колокольне, на самом краю карниза сидел, скорчившись, солдат в мышиной шинели.
Обушенко перегнулся через спинку кресла, посмотрел на секундомер, закричал:
— Подъем, капитан! Немца поймали!
Шмелев неслышно спрыгнул с печки, подошел к столу, часто моргая глазами и затягивая ремень на телогрейке.
— Как НП? Нитку дали?
Обушенко обернулся:
— Твой НП еще у немца. — Он засмеялся.
Шмелев встал за креслом. Связные подошли к другим окнам и тоже смотрели на колокольню.
Немец сидел, неудобно скорчившись, за колоколом и смотрел в черное отверстие люка. В отверстие медленно просунулся крест. Христос с отбитой рукой уставился неподвижным черным глазом на немца.
— Mein Gott, mein Gott, — забормотал немец и стал пятиться задом за колокол, вдоль карниза.
Христос отлетел в сторону, покатился по площадке, а из люка вдруг выскочил русский с толстыми губами и наставил на немца автомат.
— Поднимайся! — крикнул русский в люк. — Он сам на небо влез.
Второй русский, скуластый и черный, быстро пролез в люк, встал рядом с первым. Немец прижался к стене.
Русские молча сделали по шагу, разошлись и встали по обе стороны колокола. Оба высокие, с большими руками. Глаза у них печальные и безжалостные.
— Иди ко мне, мой миленький, — говорит тот, с вывороченной губой. — Иди ко мне, мой сладенький.
Немец не двигался.
— Тик-так, тик-так, — сказал тот же русский и подтолкнул ногой распятье к немцу. Немец понял и торопливо, путаясь в шинели, отстегнул ремешок с часами, положил часы рядом с головой Христа.
Русский стал медленно поднимать автомат на уровень глаз. Глаза его смотрели на немца с печальной усмешкой.
— Сдавайся, — сказал другой.
И тогда немец, быстро глянув в сторону Борискина, увидел там своих и подумал: «Как близко, боже мой, как близко». Он дико закричал, прыгнул, взмахнув руками, будто собирался лететь. Подошвы сапог мелькнули, скрылись за карнизом.
Тело немца перевернулось несколько раз в воздухе, и Шмелев увидел в окно, как каска на лету отделилась от немца и стала падать рядом.
Немец упал за оградой, в черные кусты. В ту же секунду у церковной стены выросло высокое дерево с огненными вывороченными корнями — звук разрыва ударил по стеклу.
Второй снаряд упал на шоссе, оставив в земле глубокий черный выем. А дальше можно было не считать, потому что снаряды посыпались один за другим по всей деревне, раздирая воздух, раскачивая стены домов.
Три «юнкерса» прошли низко над шоссе. Рваные огненные деревья поднимались под их крыльями. Шмелев увидел в разбитое окно, как «юнкерсы» круто взмыли в конце деревни и пошли на новый круг. А снаряды падали не переставая. Все вокруг взрывалось, билось вдребезги, грохотало.
— Вот этого я и ждал, — с облегчением сказал Шмелев. Обушенко посмотрел на него, как на идиота, но Шмелев выдержал взгляд и не стал ни оправдываться, ни объяснять. Чересчур сложно переплелось все в этом адском грохоте: войска, идущие по ночам, мертвые тела, оставленные на льду, покореженные рельсы на крышах блиндажей, железная дорога, которую они должны были взять и не взяли, и еще немало всякой всячины. Однако все было хорошо и правильно, если все было так, как он предполагал, вернее, чувствовал, а еще вернее, предчувствовал: именно для этого нужен был адский грохот вражеских батарей.
— Ну и концерт, — сказал Обушенко, но Шмелев все равно не услышал его, потому что грохот стоял ужасный.
