Смычок оглянулся на свой взвод. Никто не отставал — хороший знак. Сержант сомневался, что хоть кто-то из них находится в подходящей форме для такого марша. Первые дни будут самыми трудными, а потом привычка идти в полном вооружении станет второй натурой — впрочем, эта натура, конечно, никогда не станет удобной. Эта земля убийственно жаркая и засушливая, так что горстка низших целителей в каждой роте будет потом вспоминать марш как бесконечный кошмар, в котором им приходилось всё время бороться с тепловыми ударами и обезвоживанием.
Пока что никак нельзя было оценить его взвод. Корик, разумеется, по виду и своей природе должен был стать железным кулаком, который нужен всякому взводу. А упрямые складки на глуповатом лице Битума подсказывали, что у парня — стальная воля, с которой придётся считаться. В девице, Улыбке, было что-то, слишком напоминавшее Смычку Жаль, — беспощадный холод её глаз принадлежал убийце, и сержант гадал, какие тайны скрывает её прошлое. Флакон — типичный молодой маг — скрывал неуверенность в себе под похвальбой, а на деле, скорее всего, едва владел пригоршней заклятий какого-нибудь малого Пути. В последнем солдате своего взвода, впрочем, Смычок не сомневался. Он всю жизнь знал людей вроде Спрута. Тот был почти точной копией Вала, только покрепче и ещё более унылый. То, что рядом был Спрут, вызывало такое чувство… будто вернулся домой.
Придёт время испытания в деле, и эта проверка, скорее всего, будет жестокой, но она закалит тех, кто выживет.
Они уже покидали Арэнский тракт, когда Геслер указал на последнее дерево слева.
— Здесь мы его и нашли, — тихо сказал он.
— Кого?
— Дукера. Не сказали никому, потому что паренёк наш, Истин, так надеялся… Только когда мы в следующий раз выбрались сюда, тело историка пропало. Кто-то его украл. Ты сам видел рынки в Арэне — высушенные куски плоти, которые, по словам торговцев, принадлежали Колтейну, или Бальту, или Дукеру. Сломанные длинные ножи, обрывки плаща из перьев…
Некоторое время Смычок раздумывал, затем вздохнул:
— Я Дукера видел всего один раз, да и то издалека. Просто солдат, которого, как решил Император, стоит обучить грамоте.
— Настоящий солдат. Стоял в первом ряду, вместе со всеми. Жёсткий старый ублюдок с коротким мечом и щитом.
— Явно что-то в нём бросилось в глаза Колтейну. В конце концов, Колтейн выбрал именно Дукера, чтобы возглавить колонну беженцев.
— Думаю, не солдатская выучка Дукера помогла Колтейну решиться, Смычок. А то, что он был Императорским историком. Колтейн хотел, чтобы историю рассказали — и рассказали правильно.
— Что ж, вышло так, что Колтейн сам поведал свою историю — и ему не понадобился историк, а?
Геслер пожал плечами:
— Как скажешь. Мы с ними недолго пробыли: ровно столько, сколько потребовалось, чтобы раненых погрузить на борт. Я малость поговорил с Дукером и капитаном Сном. А потом Колтейн руку сломал, когда двинул мне в нос…
— Что?! — расхохотался Смычок. — Уж не сомневаюсь, ты это заслужил…
Ураган заговорил у них за спинами:
— Руку-то он сломал, Геслер. Только и нос тебе тоже.
— Нос у меня столько раз ломался, что сам уже это делает — инстинктивно! — парировал сержант. — Так себе был ударчик.
Ураган фыркнул:
— Ага! То-то ты повалился на землю, как мешок с брюквой! Такой удар мог бы отвесить сам Урко, когда он…
— И близко нет, — процедил Геслер. — Я раз видел, как Урко молотил кулаками кирпичную стену дома. Удара три понадобилось, ну, не больше четырёх точно, чтобы вся треклятая халабуда развалилась. Этот напанский стервец уж что умел — так это врезать.
— И это тебе важно? — удивился Смычок.
Геслер кивнул совершенно серьёзно:
— Только так командир может заслужить моё уважение, Скрип.
— Собираешься проверить удар адъюнкта?
— Может быть. Сделаю скидку, конечно, что она благородных кровей и всё такое.
