— И в чём же была эта правда? — прошептал он и, боясь встретиться взглядом с Фелисин, глотнул неразбавленного вина.
— О, в том, что все мы, все и каждый, просто рабы. Инструменты, которыми она пользуется для достижения своих целей. А кроме этого, наши жизни для богини — ничто. Но в Ша’ик Возрождённой я увидела… думаю, нечто другое.
Краем глаза он заметил, как Фелисин пожала плечами.
— Однако, — продолжила девушка, — богиня слишком сильна. Её воля абсолютна. Яд, имя которому «безразличие»… и я хорошо знаю его вкус, Л’орик. Спроси любого сироту, сколько бы ему ни было сейчас лет, и он ответит то же самое. Мы все сосали тот же горький сосок.
Л’орик знал, что плачет, что по щекам текут слёзы, и он был не в силах сдержать их.
— И сейчас, Л’орик, — произнесла она спустя мгновение, — все мы раскрыты, рассекречены. Все мы здесь. Все мы — сироты. Подумай об этом. Бидитал, который лишился своего храма и всего своего культа. Геборик. Корболо Дом, который некогда стоял вровень с величайшими солдатами — со Скворцом и Колтейном. Фебрил — ты знал, что он убил собственных родителей? Тоблакай, который потерял свой народ. И все остальные, Л’орик, — мы были когда-то детьми Малазанской империи. И что мы сделали? Мы отвергли Императрицу ради безумной богини, которая мечтает лишь о разрушении, которая жаждет наполнить кровью море…
— А я, — тихо спросил он, — тоже сирота?
Ей не требовалось отвечать, они оба слышали правду в этих выстраданных словах.
— Остаётся только… Леоман Кистень.
Фелисин забрала из его рук вино.
— Ах, Леоман. Наш алмаз с изъяном. Интересно, сможет ли он спасти нас? Будет ли у него шанс? Из всех нас только он остался… нескованным. Несомненно, богиня претендует на него, но впустую — и ты это знаешь, верно?
Л’орик кивнул и вытер глаза.
— Я надеюсь, что смог подвести к этой мысли Ша’ик.
— Значит, теперь она знает, что Леоман — наша последняя надежда?
Он прерывисто вздохнул:
— Думаю, да.
Оба умолкли. Пришла ночь, от костра остались лишь угли, и на поляну лился только звёздный свет.
Казалось, глаза камня медленно оживают и весь полукруг пристально смотрит на двоих людей. С алчным вниманием, голодным блеском. Л’орик вскинул голову. Он посмотрел на призрачные лица, затем на две фигуры тоблакаев и, дрожа, заново устроился на земле.
Фелисин тихо рассмеялась:
— Да, жутковато, верно?
Л’орик хмыкнул:
— Есть тайна в творениях Тоблакая. Эти лица — они т’лан имассы. Однако…
— Он думал, что они — его боги, да. Так сказал мне однажды Леоман, из облака дыма дурханга. Потом приказал ничего не говорить Тоблакаю.
Она снова рассмеялась, теперь громче:
— Как будто я бы сказала. Редкая глупость — встать между Тоблакаем и его богами.
— В этом простом воине нет ничего простого, — пробормотал Л’орик.
— Как и ты не просто Высший маг, — сказала она. — Знаешь, скоро тебе придётся действовать. Придётся выбирать. Промедли, и выбор будет сделан за тебя, к твоему сожалению.
— Я могу сказать то же и о тебе.
— Раз так, похоже, нам ещё многое предстоит обсудить этой ночью. Но сначала давай поедим — пока мы не опьянели от вина.
Ша’ик вздрогнула, отпрянула на шаг. Выдохнула сквозь зубы, встревоженно и болезненно. Вокруг жилища Геборика кружила туча защитных заклятий, взволнованно мерцавших от столкновения с ней.
Она чуть умерила свою ярость и низким голосом произнесла:
— Ты знаешь, кто пришёл к тебе, Геборик. Дай мне войти. Пренебреги мной, и я высвобожу гнев богини — здесь и сейчас.
Краткое молчание, затем:
— Входи.
Она шагнула вперёд. На мгновение почувствовала сопротивление, споткнулась и резко остановилась у полуразрушенного фундамента стены. Внезапное…
— Призрачные Руки! — выдохнула она. — Что ты сделал?
— Богиня в тебе, Ша’ик, — донеслись слова Геборика, — нежеланна в моём храме.
Храме? Внутри неё рос ревущий хаос, обширные части её души, занятые прежде богиней Вихря, внезапно опустели и заполнялись чем-то тёмным, поспешным…
