По самостоятельно установившемуся между нами умолчанию, мы теперь были вместе. С ним было очень легко и, до возросшего в ранг комфортности чувства, понятно. Мне не приходилось выворачиваться перед ним наизнанку, чтобы показать степень своей в нём заинтересованности и всякий раз доказывать, что он не зря со мной связался. Видимо, это была именно та гармония, которая нас обоих устраивала. В большей своей степени, это были скорее дружеские отношения, начавшиеся с секса, который теперь просто имел место быть.
Последний, к слову сказать, породил во мне нечто такое, что ставило его планку выше того же действа, но с противоположным моему полом. Я не знаю, было ли это комплексом, или чем-то еще, но мне отчего-то казалось, что девушки в постели демонстрируют куда большее удовольствие, чем испытывают на самом деле. Пару раз было такое, что я ловил себя на мысли о некоторой театральности с их стороны и, возможно, желании произвести некое впечатление. Бурные же финалы Йена было невозможно спутать с чем-то иным и падая рядом с ним в полнейшем изнеможении, я всякий раз собой гордился.
Он был рядом, когда жизни вздумалось испытывать меня на прочность и я один за одним потерял самых близких мне людей. Это был удар такой силы, что я попросту растерялся... Не знал, что мне делать, за что хвататься и до последнего не мог осознать реальности происходящего. Такой пустоты, как в те дни, внутри меня ещё не было. Выпотрошенный эмоционально, я бродил серой тенью, а Йен ступал следом и держал, когда хотелось упасть.
Перевернувшая всё с ног на голову, новая действительность не ослабляла своей хватки и я понимал, как много мне всего нужно будет решить. Я учился на третьем курсе Штутгартского университета и одновременно с этим, позарез теперь был нужен за сотни километров. Там, где остались точно также осиротевшие Марта и Ева, где были «Два барсука», которыми нужно было как-то управлять, не имея при этом должного опыта. Я мотался туда и обратно, теряясь в числах и днях недели и норовил раздвоиться, загнанный жалкой попыткой всё и везде успеть.
Завалив подряд три экзаменационных проверки, я вдруг понял, что уже давно определился. Просто, двигался всё это время по привычке, потому что так было правильно и, наверное, нужно. Вот только кому? Это даже не было для меня выбором, о котором можно было в последствии пожалеть. Это было само собой разумеющейся данностью и тем самым, единственно важным, о чём болело моё сердце.
Сообщая Йену о том, что возвращаюсь домой, я нисколько не кривил душой, заявив о своих чувствах и попросив его ехать вместе со мной. Он долго тогда молчал и неподвижно сидел, впившись пальцами в волосы, а потом заистерил. Он говорил об ошибке, которую я на эмоциях совершаю и как мне будет потом сложно восстановить упущенное. Говорил о том, что я для него очень важен... И о том, что не может вот также всё бросить и рвануть в маячившую бесперспективностью глушь.
Мы расставались в охватившей нас суете и раздираемые полнейшей неопределенностью. Йен на полном серьезе убеждал меня в том, что это не конец и я смогу всё уладить с рестораном и вернуться. Во мне же плескалась очевидность обратного и, выпавшая едким осадком, обида. Я не смел его осуждать и полностью принимал его право, на произведенный не в мою пользу выбор. Ему, как и мне, действительно было что терять. Одна половина меня была абсолютно трезва и явственно всё понимала, в то время, как другая, корчилась в муках и выла от боли. Я никогда и ни к кому не испытывал ничего подобного, а сейчас эта связь рвалась, рискуя не выдержать обрушившегося на неё испытания. Расстоянием, временем и тем направлением, которое каждый из нас для себя выбрал.
Какое-то время мы созванивались, договаривались о встречах, которые потом переносились или откладывались, в угоду неудачно сложившимся обстоятельствам. Я совру, если скажу, что я их не ждал, запросто сумев воспитать в себе холодность и безразличие. Проглоченный неведомой мне ранее тоской, я не просто жил, я первое время существовал, подпитываемый лишь этим ожиданием. Ждал, но так и не дождался.
Говорят, что время лечит, но почему-то не упоминают о том, что как бы оно не перелопатило в тебе пережитое, а рубцы всё равно остаются.
Ева была не права, когда обвинила меня сегодня во все ещё испытываемом к нему чувстве. Оно угасло, подобно лишенному кислорода огню, тем не менее оставив после себя довольно заметный ожег. Заиметь же новый, совсем не горелось.
Отставив на тумбу опустевший стакан, я зарылся под одеяло, не теряя надежды теперь уже точно заснуть. Пробравшееся внутрь и окутавшее снаружи, тепло утихомиривало ставший сумбурным поток моих мыслей и влекло туда, куда я так старательно стремился. Звук разбивающихся о стекло капель, на мгновение вырвал меня из забытья и заставил подумать о том, что с обитателем «Хижины» я завтра, похоже, не увижусь.
5.
