Увидев нас, ковыляющих мимо, бизнесмены на веранде разинули рот. Морган Фримен провел нас в вестибюль и затем в пустой танцевальный зал, где усадил на мягкий красный диван посередине.
– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – твердил он.
На стенах были изображения Мекки и арабские письмена. В зал тотчас набились люди. Кто-то пытался пожимать нам руки. Нас спрашивали по-английски, не мы ли те иностранцы, что сбежали от похитителей – видимо, слухи о нашем побеге разлетелись по всему Сомали. Несколько человек представились членами Переходного правительства. Многие возбужденно говорили по телефону, докладывая о нас знакомым и родственникам.
– Тут вы в безопасности, – повторял администратор.
Он предложил мне снять хиджаб, но я не решилась. Когда перед нами материализовался официант в форме, держащий на подносе две запотевшие бутылки кока-колы, мы с Найджелом молча таращили глаза, не осмеливаясь взять их. После полутора лет в неволе, когда каждый ваш шаг контролируется, первая встреча с независимостью может ошарашить.
Мы отвыкли и боялись вести себя, как принято на Западе. «Аллаху акбар, – говорили мы в ответ на поздравления с освобождением. – Иншалла, мы скоро поедем домой». Наконец, администратор отвел нас в номера дальше по коридору. Видя страх и неуверенность на наших лицах, он все время повторял, что у него родственники в Америке, будто это должно было нас успокоить. Он дал нам чистые полотенца, мыло, зубные щетки и зубную пасту. Мне он принес пахнущее свежестью платье с цветочным рисунком, которое позаимствовал у жены.
В номере я почувствовала себя пришелицей, впервые посетившей чужую планету. Над головой вращался вентилятор. На двуспальной кровати лежали две подушки, напротив стоял маленький телевизор. На окнах были шторы! Повернув дверной замок, я еще, на всякий случай, подперла дверь тумбочкой. В ванной я долго крутила краны, не веря, что из них течет настоящая вода. Когда я сняла серое платье, которое мне дали тюремщики всего несколько часов назад, и впервые за полтора года увидела себя в большом зеркале, мне стало худо от увиденного. Плоти у меня не было – был скелет, обтянутый иссиня-восковой кожей. Волосы, непривычно длинные, темные, сбились в колтуны. На лодыжках темнели малиновые ссадины, оставшиеся после кандалов. Я почти не узнавала себя.
В душе я пустила самую горячую воду и принялась яростно тереть тело мочалкой. Я очень спешила, помня о том, что эта роскошь может в любой момент закончиться, а в сознании у меня шел бесконечный спор.
Потом ко мне пришел Найджел – свежий после душа, принаряженный. Мы сидели на кровати, и я безуспешно пыталась расчесать свои спутанные волосы. Администратор принес нам куриные сэндвичи, которые вначале смутили нас, как и кока-кола. Все вокруг было нам в диковинку. Неужели мы правда едем домой? И нас никто не преследует? Когда муэдзин закричал к вечерней молитве и за дверью раздались торопливые шаги постояльцев, спешащих в бальный, он же молельный, зал, мы хотели было из чувства самосохранения присоединиться к ним, но потом передумали и остались в номере. Тот факт, что мы сделали свой выбор и нас не наказали, сам по себе был чудом.
Мы проговорили почти до самого утра – спать не хотелось. Мы шутили, что никогда в жизни не будем есть бананы и рыбные консервы. Найджел спрашивал, что они со мной делали, но я не была готова обсуждать эту тему – впечатления были еще совсем свежи. С ним обращались лучше просто потому, что он мужчина. Найджелу не запрещали писать, читать и, уж конечно, не связывали.
Прежде чем разойтись, мы включили телевизор и сразу попали на канал «Пресс ТВ», где я работала, когда жила в Багдаде. Тут нас поджидал очередной сюрприз – в новостях показывали сюжет о нашем освобождении.
Наутро мы улетели из Сомали, проведя там четыреста шестьдесят три дня. Мы покинули это шикарное океанское побережье и город, который поначалу казался нам таким спокойным. В Найроби нас встречали представители канадского и австралийского посольств. Меня посадили в машину с канадскими флажками, торчащими из боковых зеркал, Найджел сел в такую же – но с австралийскими флажками, и мы под вой сирены помчались в клинику университета Ага-Хана.
Первым человеком, которого я увидела при выходе из машины, была моя мама – исхудавшая, но красивая. Я, кажется, впервые заметила, какая она красивая. Раньше я как-то не обращала внимания. Было такое чувство, что время сложилось вдвое, вернув нас друг другу. Мы обнялись и разрыдались. Я уткнулась лицом в мамино плечо, она прижимала к себе мою голову и гладила меня по спине. Только теперь я по-настоящему почувствовала себя в безопасности – как дома.
– Все кончилось, ты молодец, ты выдержала, – говорила мне мама.
