– Потому что я не мог бросить ее, – говорит он таким тоном, как будто это совершенно очевидно.
У меня отпадает челюсть. Я не успеваю задать еще хоть один вопрос (Она отвергла тебя? Ты пытался ее поцеловать, а она слишком сильно упиралась? Ты прижал ее к себе не в меру крепко и случайно задушил?), так как к камере подходит бейлиф.
– Вас ждут.
Я делаю жест бейлифу, чтобы он открыл камеру.
Мы заходим в зал суда последними, нет только присяжных и судьи. Эмма сразу впивается взглядом в сына:
– Все в порядке?
Но я не успеваю ничего ей ответить, потому что входят присяжные и судья.
– Советники, – говорит он, усаживаясь в кресло. – Подойдите. – (Мы с Хелен приближаемся к нему.) – Мистер Бонд, вы поговорили со своим клиентом?
– Да, Ваша честь, и больше нарушений порядка не будет.
– Едва могу сдержать свою радость, – произносит судья Каттингс. – Тогда вы можете продолжать.
Притом что мне теперь известно, защита со ссылкой на невменяемость выглядит еще более оправданной и сильной. Надеюсь, присяжные поймут это послание, выраженное громко и четко.
– Защита отдыхает, – объявляю я.
– Что? – взрывается Джейкоб. – Нет, ничего подобного!
Я закрываю глаза и начинаю считать до десяти, потому что нехорошо убивать своего клиента на глазах у всего жюри присяжных, а потом над моим плечом проплывает бумажный самолетик. Это одна из записок Джейкоба. Разворачиваю ее.
Я ХОЧУ ГОВОРИТЬ.
– Ни в коем случае, – повернувшись к нему, заявляю я.
– Какие-то проблемы, мистер Бонд? – спрашивает судья.
– Нет, Ваша честь, – отвечаю я.
– Да, – одновременно со мной произносит Джейкоб.
Привставая со стула, я говорю судье:
– Нам нужен сенсорный перерыв.
– Заседание продлилось всего десять секунд! – возражает Хелен.
– Вы завершили, мистер Бонд? – спрашивает судья. – Или есть еще что-то?
– Есть, – встревает Джейкоб. – Теперь моя очередь говорить. И если я хочу дать показания, вы должны мне позволить.
– Ты не будешь давать показания, – твердо заявляет Эмма.
– Вы, мисс Хант, не имеете права слова! Я один здесь понимаю, что мы находимся на заседании суда? – ревет судья Каттингс. – Мистер Бонд, представьте своего последнего свидетеля.
– Мне бы хотелось взять небольшой перерыв…
– Не сомневаюсь в этом. Мне хотелось бы находиться в Невисе, а не здесь, но ни один из нас не получит желаемого, – резко заявляет судья.
Качая головой, я подвожу Джейкоба к месту свидетеля. Я так зол, что плохо соображаю. Джейкоб скажет присяжным правду, как сказал мне, и выроет себе могилу. Если не сутью своих слов, то тем, как это будет сделано: не важно, что было произнесено до сих пор, не важно, какие показания дали свидетели, присяжные запомнят неуклюжего мальчика, который говорит торопливо, ерзает на стуле, не выказывает сообразных ситуации эмоций и не смотрит в глаза, то есть демонстрирует все обычные проявления чувства вины. Не имеет значения, что скажет Джейкоб, его манера вести себя укажет на него как на виновного, он еще и слова не успеет произнести.
Я открываю для него воротца, чтобы он вошел за барьер, отделяющий место свидетеля, и тихо говорю:
– Это твои похороны.
– Нет, – отвечает Джейкоб. – Это суд надо мной.
Могу точно определить момент, когда он понимает, что погорячился. Его приводят к присяге, и он тяжело сглатывает. Глаза у него широко раскрыты и скачут по всему залу.
– Скажите мне, что происходит, когда вы нервничаете, Джейкоб, – говорю я.
Он облизывает губы.
– Я хожу на цыпочках или пружиню на подушечках стоп. Иногда хлопаю руками, говорю слишком быстро или смеюсь, хотя смеяться не над чем.
– Вы сейчас нервничаете?
– Да.
– Почему?
Губы Джейкоба растягиваются в улыбке.
– Потому что на меня все смотрят.
– Это все?
– Еще свет слишком яркий. И я не знаю, что вы скажете дальше.
«И кто, черт возьми, в этом виноват?!» – думаю я.
– Джейкоб, вы заявили суду, что хотите говорить.
– Да.
– Что вы хотите сказать присяжным?
Джейкоб мнется.
– Правду, – изрекает он.
Кровь по всему полу, и она лежит в ней. Она не отвечает, хотя я зову ее по имени. Я понимаю, что нужно передвинуть ее, а потому поднимаю и несу в коридор, и когда я делаю это, еще больше крови течет у нее из носа и изо рта. Я стараюсь не думать о том, что прикасаюсь к ее телу, а она голая; это не как в кино, где девушка прекрасна, а парень подсвечен сзади; просто кожа прикасается к коже, и мне стыдно за нее, потому что она даже не знает, что на ней нет одежды. Я не хочу запачкать кровью полотенца, а потому вытираю ей лицо туалетной бумагой и спускаю ее в унитаз.
На полу лежат трусы, лифчик, спортивные штаны и рубашка. Сперва я надеваю на нее лифчик. Я знаю, как это делается, потому что смотрю фильмы по телевизору и видел, как их снимают; нужно только повторить все в обратном порядке. С трусами мне не все понятно, потому что на них с одной стороны есть надпись, и я не знаю, она должна быть спереди или сзади, поэтому натягиваю их на нее как придется. Потом надеваю рубашку, штаны, носки и угги – это самое сложное, потому что она не может наступить в них ногой.
