Теперь, какъ и всегда, не было другихъ гостей въ лемингтонской резиденціи м-съ Скьютонъ. Рисунки Эдии были разбросаны по всмъ направленіямъ съ большимъ обиліемъ противъ обыкновеннаго. Долговязый Витерсъ подавалъ чай. Арфа и фортепіано стояли на своихъ мстахъ. Эдиь играла и пла. Ho даже и самая музыка м-съ Грэйнджеръ совершалась какъ будто по заказу м-ра Домби. Дло происходило такимъ образомъ:
— Милая Эдиь, — сказала м-съ Скьютонъ минутъ черезъ двадцать посл чаю, — м-ръ Домби, я знаю умираетъ отъ желанія слушать тебя.
— Надюсь, мама, въ м-р Домби осталось еще столько жизни, чтобы изъявить это желаніе самому.
— Я буду вамъ безконечно обязанъ, — сказалъ м-ръ Домби.
— На чемъ должна я играть?
— На фортепьяно, — сказалъ м-ръ Домби.
— Извольте. Какую же пьесу?
М-ръ Домби назначалъ, и красавица садилась за фортепьяно. Точно такъ же, по желанію м-ра Домби, она играла на арф и пла. Такое холодное, но всегда безпрекословное и скорое исполненіе желаній м-ра Домби, и только одного Домби, разумется, всего мене могло ускользнуть отъ проницательнаго вниманія м-ра Каркера, который казался погруженнымъ въ тайны пикета. Замтилъ онъ и то, что м-ръ Домби, очевидно, гордился своею властью и любилъ обнаруживать ее.
При всемъ томъ м-ръ Каркеръ игралъ хорошо, даже очень хорошо, и занялъ по этому поводу высокое мсто во мнніи Клеопатры, которая такъ же, какъ и онъ, не спускала рысьихъ глазъ съ артистки и ея слушателя. Когда м-ръ Каркеръ, прощаясь, объявилъ, что онъ долженъ, къ великому своему несчастью, воротиться завтра въ Лондонъ, Клеопатра изъявила лестную надежду, что знакомство ихъ, конечно, не ограничится этой встрчей.
— Я то же думаю, миледи, — отвчалъ Каркеръ, выразительно взглянувъ на Эдиь и м-ра Домби, — я почти увренъ въ этомъ.
Между тмъ м-ръ Домби, отвсивъ Эдии глубочайшій поклонъ, подошелъ къ соф, гд сидла м-съ Скьютонъ, и, нагнувшись къ ея
— Я просилъ y м-съ Грэйнджеръ позволенія навстить ее завтра утромъ по особенному случаю, и она назначила двнадцать часовъ. Могу ли надяться, что и вы, м-съ, будете въ это время дома?
Клеопатра, какъ и слдовало, была чрезвычайно взволнована такимъ необыкновеннымъ извстіемъ. Не имя возможности говорить, она только покачала головой, закрыла глаза и подала руку м-ру Домби, которую тотъ выпустилъ тотчасъ же, не совсмъ ясно понимая, что съ нею длать.
— Скоре, Домби! Что вы тамъ разговорились? — кричалъ майоръ, останавливаясь въ дверяхъ, — чортъ побери, мн пришла въ голову мысль перекрестить Королевскій отель въ гостиницу "Трехъ веселыхъ холостяковъ", въ честь нашу и Каркера. Тутъ будетъ глубокій смыслъ.
Съ этими словами майоръ хлопнулъ Домби по спин и, лукаво подмигнувъ дамамъ, вывелъ его изъ комнаты.
М-съ Скьютонъ развалилась на соф, a Эдиь сла подл арфы, об не говоря ни слова. Мать, играя веромъ, два, три раза взглянула на дочь, но красавица, опустивъ глаза въ землю, не замчала ничего. Глубокое раздумье рисовалось на ея чел.
Такъ просидли он около часу, не говоря ни слова до тхъ поръ, пока горничная м-съ Скьютонъ не пришла, по заведенному порядку, раздвать свою барыню къ ночному туалету. Вроятно, въ лиц горничной являлась не женщина, a страшный скелетъ съ косою и песочными часами, потому что прикосновеніе ея было прикосновеніемъ смерти. Размалеванный субъектъ трещалъ и корчился подъ ея рукою. Спина постепенно сгибалась, волосы отпадали, черныя дугообразныя брови превратились въ скаредный клочекъ сдыхъ щетинъ, блдныя губы съежились, кожа опала, какъ на труп, и на мст Клеопатры очутилась желтая, истасканная, трясущаяся старушенка съ красными глазами, втиснутая, какъ вязанка костей, въ грязную фланелевую кофту.
— Почему-жъ ты мн не сказала, что онъ завтра, по твоему назначенію, долженъ придти въ двнадцать часовъ?
— Потому, что вамъ это извстно, м_а_т_ь моя.
Послднія два слова были произнесены съ самою ядовитою колкостью.
— Вамъ извстно, мать моя, — продолжала Эдиь, — что онъ купилъ меня, и что завтра конецъ торговой сдлк. Онъ осмотрлъ свой товаръ со всхъ сторонъ и показалъ его своему другу. Покупка довольно дешева, и онъ гордится ею. Завтра окончательная сдлка. Боже! дожить до такого униженія и понимать его!
Соедините въ одно прекрасное лицо, пылающее негодованіе сотни женщинъ, проникнутыхъ страстью, гордостью, гнвомъ и глубокимъ сознаніемъ позорнаго стыда — вотъ оно, это лицо, трепещущее и прикрытое блыми руками!
— Что ты подъ этимъ разумешь? — съ досадой проговорила мать. — Разв не съ самаго дтства…
— Съ дтства!.. Остановитесь, мать моя! Я никогда не была ребенкомъ. Назовете ли вы дтствомъ начало моей жизни? Я всегда была женщиной — коварной, хитрой, продажной, разставляющей сти мужчинамъ, и прежде, чмъ поняла я васъ или себя, прежде даже, чмъ узнала низкую, проклятую цль всхъ этихъ стремленій, я была опытной и ловкой кокеткой, благодаря вашему искусству, мать моя! Вотъ какое дтство отвели вы на мою долю. Вы родили женщину, вы вскормили и выростили кокетку! Любуйтесь же своимъ произведеніемъ: оно передъ вами во всей красот. Любуйтесь, мать моя!
