Только родители не хотели отпускать его, не почему-нибудь, а по чувству. Они четверть века искали сына, и им все казалось, что если он уедет, то может снова исчезнуть. Глупости, конечно, но все-таки можно понять старых людей. Мать даже плакала. Костя ей честное слово дал, что вернется. Между прочим, Костя за эти полгода сжился со своей семьей. И в Едрове прижился. Там народ неплохой и к нему хорошо относятся. Заведующий мастерскими одобряет Костю за то, что у него дисциплина заводская.
Считает, что, глядя на Костю, и другие повышают свою дисциплину. В общем, хотя на заводе славный народ и встретили его хорошо, а все-таки дом его в Едрове. На суд он, конечно, останется, а потом сразу домой.
В сущности, рассказ был довольно интересен, но мы были просто неспособны слушать о чем-нибудь, что не имеет прямого отношения к Петьке.
Костя сам это почувствовал и рано ушел. Мы протомились еще несколько часов. Думали было спуститься поужинать, но вспомнили про музыкальную машину и нелюбезных официантов и ограничились тем, что зашли в буфет на этаже и съели по яичнице.
Легли спать рано. Я долго не мог заснуть. Судя по вздохам, доносившимся до меня, Сергей и Юра тоже не спали.
Настало двенадцатое число. До сих пор помню, каким этот день тоже оказался томительным, непереносимо длинным. Каждый из нас горы был готов своротить, чтоб доказать невиновность Груздева. Но гор не было, и сворачивать их не приходилось. Оставалось ждать, просто ждать и ничего не делать с самого утра и до самого вечера.
Молча мылись, брились и одевались. Молча завтракали в буфете, молча ждали единственного развлечения – обеда.
Время от времени кто-нибудь с неожиданной энергией начинал обсуждать, кто бы это мог окликнуть Петьку или куда грабители девали шесть тысяч рублей. Все понимали бесцельность этих разговоров. Перед обедом дали друг другу слово ни о чем, что связано с завтрашним процессом, не говорить. Кто заговорит – рубль штрафа. Тогда замолчали совсем, потому что ни о чем другом говорить не могли. В положенное время молча спустились обедать, с отвращением ели «ядохимикаты», с отвращением слушали музыкальную машину. Поднялись наверх, разлеглись по кроватям. Часа два все молчали. Через два часа Юра спросил:
– Слушай, Женя, а твой администратор Кузнецов сам не заметил Петьку, когда он четыре сеанса просидел?
– Дай рубль, – мрачно сказал я.
– Ответь – тогда дам.
– Дай – тогда отвечу.
– Ух и жмот же ты! На рубль.
Я аккуратно спрятал рубль в карман и сказал:
– Не знаю.
– Дурак, – сказал Юра и отвернулся. Опять лежали, молчали.
Восемь часов… Девять часов… Десять часов… В половине одиннадцатого постучали в дверь.
– Войдите! – крикнул Юра, думая, что это уборщица или кто-нибудь из администрации.
Дверь открылась. Нет, не открылась – распахнулась.
Взорвалась!
В комнату вошли… Нет, вбежали! Нет, ворвались двое!
Коробейников и еще один человек, лет, по-видимому, за шестьдесят.
Мы вскочили как ошалелые. Пришедшие дышали тяжело, видно, бегом поднимались по лестнице. Поэтому, наверное, с полминуты молчали. Потом Коробейников сказал:
– Вот… привел… Алексей Семенович Ковригин… видел Петьку… седьмого сентября… на вокзале.
Ковригин, еще тяжело дышавший, кивнул головой.
– Садитесь, – сказали хором мы с Сережей.
– Разденьтесь, разденьтесь сначала, что за разговоры в пальто! – закричал Юра.
Коробейников и Ковригин молча разделись. Мы трое прыгали вокруг них, вешали их пальто в шкаф, клали их шапки на полку, суетились как сумасшедшие.
Потом вошли в комнату, расселись кто где.
– Я уже думал, мертвое дело, – сказал Коробейников, улыбаясь счастливой улыбкой. – Всех расспросил. Больше спрашивать некого. Как последний день до суда скоротать?
Дай, думаю, навещу Алексея Семеновича Ковригина. Он мастером у нас был, а потом на пенсию ушел, еще когда мы с Петькой работали. Хороший человек. Зашел, а мать жены
– они с ней вместе жили – говорит: «Эко вспомнили!
Алексей Семенович с женой года полтора уже у сына живут в совхозе. Сын у них главный агроном. У него квартира хорошая, и воздух там свежий. Как Алексей Семенович на пенсию вышел, так и переехали». – «Далеко?» – спрашиваю. «Километров, – говорит, – тридцать. На электричке сорок пять минут». Ну, я и поехал. Адрес взял, дорогу она мне объяснила. Сказала, что Алексея Семеновича, бывает, навещают, так что езжайте спокойно. Алексей Семенович встретил хорошо, обрадовался, чайком угостил. Ну, я про свои едровские дела рассказал. А потом спрашивает: «А
ты, Костя, что, в отпуск приехал?»
Я объяснил, что, мол, ищу того, кто Петьку окликнул.
Он виду не подает, а спрашивает: «Это какого числа было?» – «Седьмого, – говорю, – сентября». А он к жене:
«Шура, Вера Ивановна какого числа рождение празднует?»
А та говорит: «Седьмого сентября». Алексей Семенович помолчал, подумал. «Ну, – говорит, – пляши, Костя, нашел ты своего свидетеля. Я Петьку Груздева в двенадцать часов ночи седьмого сентября видел на вокзале…» Ну, я, конечно, Алексея Семеновича в охапку и в поезд. Он человек хороший, не сопротивлялся. Вот теперь пусть сам рассказывает.
