1604 г. В Речи Посполитой объявился человек, именующий себя сыном Ивана Грозного, чудесно спасшимся царевичем Дмитрием. Его поддерживают крупнейшие магнаты и католическая церковь.Папский легат Александр Рангони, раздобыв документы, проливающие свет на истинное происхождение самозванца, решает до поры спрятать их в монастыре на севере Франции.Поисками этих грамот как раз и займутся трое молодых русичей, бежавшие под видом посланцев царя Бориса в Париж. Преданные дьяком разрядного приказа Тимофеем Солем, они все же не считают себя свободными от службы Родине, над которой нависли тучи…
Крупнейший знаток «смутного времени» С. Ф. Платонов полагал, что вопрос о личности Лжедмитрия Первого не поддается решению.
Папский нунций Александр Рангони, еще не старый и довольно привлекательный для женщин мужчина с посеребренными сединой висками, в задумчивости прошелся по кабинету. Небольшой, с полом, устланным ворсистым персидским ковром, с резным столом и тремя креслами, кабинет, как и все прочие помещения трехэтажного дома на тихой Дубовой улице, были предоставлены посланцу местным отделением ордена иезуитов в Кракове, столице Речи Посполитой, государства, являющегося, пожалуй, единственным восточным оплотом католической веры, а потому – крайне важного для Ватикана особенно сейчас…
Нунций уселся в кресло, в который раз уже пробегая глазами секретные донесения одного из краковских иезуитов, Лавицкого – человека, несомненно, умного, но явно себе на уме. Впрочем, эти поляки все были себе на уме, и доверять им без особой нужды не стоило. Вот и Лавицкий – вроде бы на первый взгляд предан ордену и Папе, но… Кто знает, что он там думает о происходящих сейчас событиях? Событиях, крайне важных для Речи Посполитой, Швеции, России… и для самого Папы.
– «Некий молодой человек… при загадочных обстоятельствах объявился в имении князя Андрея Вишневецкого, – шепотом перечитал Рангони. – Затем по прошествии некоторого времени открылся князю в том, что является не кем иным, как Димитрием Иоанновичем – чудесно спасшимся сыном московского государя Иоанна, прозванного Грозным». М-да-а…
Честно сказать, нунций не очень-то верил всем этим сказкам – мало ли бывало самозванцев, достаточно вспомнить Жоана и Мануэля Португальских. Однако… Однако все же что-то его зацепило. Нунций был неглуп, очень неглуп, да Папа Климент Восьмой и не послал бы в Польшу глупца, тем более со столь деликатным поручением.
Колокола Мариацкого костела пробили полдень. Рангони вздрогнул и, встав с кресла, подошел к окну, вглядываясь сквозь тонкое венецианское стекло в весеннюю синь неба. Ничего себе – весна! Промозгло, холодно и сыро. Иное дело – в благословенной Италии. Нунций вздохнул. Лавицкий… Он вскоре должен прийти. Пусть разъяснит, расскажет. Что-то задерживается этот хитрый иезуит, подвизающийся при королевском дворе под видом врачевателя-бенедиктинца. Придет ли? Должен, ведь вчера обещал. И – тем более – обещал устроить встречу. Очень важную встречу.
В дверь чуть слышно постучали. Ну, наконец-то! Рангони поспешно спрятал довольную улыбку:
– Войдите, сын мой.
– Здравствуйте, монсеньор! – Вошедший – юркий мужчина лет тридцати пяти, с узким лицом и плутоватым взглядом – поклонился и, поцеловав руку нунция, растянул тонкие губы в улыбке. – Как вы узнали, что это я?
– А я сегодня не жду никого, – усмехнулся Рангони и, подумав, уточнил: – Никого, кроме вас, синьор Лавицкий и… еще одного человека. Вы понимаете, о ком я?
– О да.
– Он придет?
– Да, ближе к вечеру. Такова договоренность.
– Что ж. – Нунций милостиво кивнул. – Посмотрим, посмотрим… Знаете, Лавицкий, я бы хотел задать вам несколько вопросов относительно донесения. Не совсем понятно, что означает фраза «объявился при загадочных обстоятельствах». Как это понимать?
– А так и понимать, монсеньор. – Усаживаясь в предложенное кресло, Лавицкий пожал плечами. – Никто ничего точно не знает. Ну, объявился в работниках у князя Вишневецкого какой-то там парень, да и ладно. Мало ли работников у такого магната, как князь Андрей?
– Вишневецкие, кажется, не католики?
– Нет. – Иезуит покачал головой. – Схизматики. Сами себя они называют православными. Впрочем, думаю, вы об этом осведомлены.
– Схизматики – богатейшие люди католического королевства! – Рангони вздохнул. – О времена, о нравы! Король Сигизмунд что, ничего не может с этим поделать?
Лавицкий с сожалением причмокнул губами, но тут же улыбнулся:
– Вы же знаете, у нас короля выбирают. Да и не так быстро делаются дела, монсеньор. Личное войско Вишневецких раз в пять больше королевского. И это я еще не говорю о таком православном магнате, как киевский князь Константин Острожский. Схизматики сильны… но, к счастью, не вечны. Их дети, внуки… О, эти смотрят на королевский двор – балы, развлечения, женщины, знаете ли! Наконец, университет, ученость! И все это, заметьте, связано именно с католичеством – все передовое, красивое, веселое. К тому же католики имеют большие привилегии, очень большие, монсеньор. И, не забывайте, схизматики не одни в Речи Посполитой, есть еще и сторонники Лютера и ариане. Их довольно много.
– Знаю. – Рангони кивнул и цепко взглянул на собеседника. – А что король? Двор? Как там отношение к этому… Дмитрию?
Лавицкий ухмыльнулся:
