– Вчера его забрали прямо с завода. На той неделе рабочие напились, вломились в цех, стали ломать машины. Он, конечно, не давал, уговаривал, оттаскивал. Они набросились на него, стали бить… он отбился кое-как, отбежал, стал кричать, что они творят, рушат свой же завод… ну, и еще, видимо, что-то сказал против новой власти – вы же знаете, как он к ней относился. Мы виделись с ним позавчера, у него на лице еще были синяки и ссадины. Смеялся, говорил, что после этого несколько рабочих пришли к нему с повинной. Ну, а некоторые, наверное, побежали в ЧК, передали о его речах куда следует… вчера забрали, при рабочих объявили, что забирают как контрреволюционера за пропаганду и верность старому строю. Я узнал сегодня, с мастером побежали в ЧК, узнать, хлопотать, в конце концов! И, – отец тяжело сглотнул, – эта сволочь в форме с улыбкой сообщила нам, что инженер Нильсон был расстрелян по приговору революционного суда сегодня ночью…
Эля заплакала в голос. Анюта заревела тоже, мама все кусала губы и качала головой. Володя держался за папины руки. В горле рос огромный ком, не давал дышать.
Нина на следующий день пристала:
– Володя, что ты такой? Что сделалось?
Он с трудом отговорился какой-то ерундой – немного болит голова, не получилась задача. Случившиеся было настолько ужасным, что даже выговорить эти слова – Нильсона расстреляли – казалось невозможным.
Володя все время вспоминал слова отца – смеялся, с синяками и ссадинами на лице, радовался, что рабочие пришли с повинной – а уже на следующий день его не было. Его убили.
Может быть, это моя последняя ночь, думал Володя каждый вечер, укладываясь спать.
Он боялся теперь строить планы, думать о будущем, что-то обещать. Нина каждый день после школы спрашивала:
– Ты придешь вечером? Мы завтра вместе пойдем?
Володя что-то мычал, чувствуя, как в груди растет холодный ужас. Как она не понимает, что никакого вечера, никакого завтра может и не быть?
Вечерами не хотелось готовить уроки – к чему готовить уроки, если завтра они могут не понадобиться? Как-то раз отец заметил у него грязные ботинки, велел немедленно привести обувь в порядок – Володя чистил ботинки, глотая слезы: какая разница, в каких ботинках умирать…
– Володя, опять?
Он смущенно отдернул руку. Нина укоризненно смотрела на него:
– Ну, сколько можно? Вчера на уроке опять кровь текла…
Володя нахмурился, и Нина замолчала.
Эта привычка – теребить уголок рта – появилась у него с той ночи, когда арестовали отца. Теперь, нервничая, он подносил руку ко рту, трогал, щипал, расчесывал до крови. Вчера в школе была проверочная работа, и Володя, хоть и оставался лучшим учеником в классе, так переволновался, что измазал кровью листок с ответами. Вот и теперь!
Они как-то раз проходили мимо того места, где тогда солдат убил мужчину. Конечно, Володя снова вспомнил, и, конечно, снова ковыряет рот.
Нина сначала сердилась:
– Володя, ну что такое? Убери руки от лица, что ты все хватаешься…
Потом она заметила, что это смущает его, и стала стараться отвлекать. Но такое получается только тогда, когда она рядом. Вчера на уроке она видела, что он опять вцепился в губу пальцами, но не вставать же на занятии, не подходить?
– Слушай, надо что-то делать! – сердито заговорила она, – ты так себе скоро рот разорвешь – будешь как человек, который смеется.
Володя угрюмо молчал.
– Нельзя так!
– Нельзя! – рассердился он, – что ты ко мне пристала? Я что, нарочно?
Нина отвернулась. Володя схватил ее за руку:
– Ну прости. Ты не одна ко мне с этим пристаешь просто – и мама тоже, и Элька. И отец. Отец-то хоть бы уж ничего не говорил, сам все время рукава на рубашке заворачивает-разворачивает – он так раньше никогда не делал!
– Надо придумать что-то, – решительно сказала Нина, – невозможно же так, и некрасиво, и тебе больно потом… слушай, я придумала! Есть у тебя платок?
– Да есть, конечно, вот. И что делать?
– Ну вот. Как будешь нервничать или что – сразу платок ко рту. Потрогал – и убрал. Понял?
– Понял, – недоверчиво сказал Володя, – попробую.
В школу Володя с Ниной ходили вместе – на этом настаивали и Смирнов, и Альберги. Инженер так и сказал:
– Нина, присматривай за ним, чтобы куда не влез.
Нина пообещала, но присматривать за Володей не приходилось. Он стал скрытным, почти все время молчал. Дойдя до дома, они расставались у подъезда, Нина звала Володю к себе, но он почти неизменно отказывался, а если и заходил, то молча высиживал полчаса или час и, вежливо поблагодарив, уходил домой.
Иногда школа не работала – то дров не было, то света, то учителей забирали на какие-то работы, совещания, бог знает куда. Володя с Ниной доходили до ворот, выслушивали от дворника, что школа закрыта, и шли домой. Нина радовалась свободному дню, Володя оставался равнодушным.
Арсений Васильевич через пару месяцев остался без работы – закрылся магазин, стало нечем торговать.
– Представляешь, завтра папа опять уедет за продуктами, – сказала Нина, когда они с Володей возвращались домой, – ко мне приедет тетя Лида.
Володя рассеянно кивнул, потом очнулся:
– Да? Слушай, а он сейчас дома?
