И все же мне стало легче, гораздо легче. И не потому, что часть домашней работы свалилась с моих плеч, не потому, что я уже не с таким тяжелым сердцем оставляла на целый день маму и девочек, уезжая в Москву по делам, не потому, что у меня высвободилось время для работы и соответственно увеличилось число напечатанных страниц и заработанных рублей. Нет, у меня появилась возможность отводить душу в откровенных разговорах. Никто из переселившихся в Лобню приятелей и представления, как мне казалось, не имел о том, о чем успела узнать за это время я. Можно было потешаться над царившим повсюду беспорядком, безалаберностью, глупостью, на ходу находя, однако, смягчающие вину обстоятельства («Что поделаешь — вот она матушка-Русь!»), можно было возмущаться поведением пьяного хама в электричке («хотя действительно он был вдребезину пьян»), можно было выражать неудовольствие, простояв два часа в очереди за килограммом сахара («Но и то сказать… такую войну выиграть! Ясно же, что страна только-только начинает выкарабкиваться… Ну и что ж, что десять лет прошло. В историческом масштабе это миг. Приходится терпеть»). Но стоило коснуться других вещей, и мои собеседники сразу же становились серьезными и начинали возражать. «Возможно, все это пустые разговоры и поддерживать их- не стоит».
— Я, например, никогда ничего подобного не слышал, — холодно говорил Юра.
Да и другие, сочувствуя, что мне пришлось столкнуться со всякими неприятностями, давали понять, что они не допускают и мысли, что что-то в корне неладно в датском королевстве. Трудно, да! Но трудно всем. И надо надеяться скоро станет легче. Всем и нам в том числе. Не надо заострять внимания. И особенно воздерживаться от таких разговоров при детях (с этим я была согласна, берегла не только детей, но и маму). Тем более, что ничего толком мы не знаем. (Вот с этим согласиться я не могла. Кое-что я знала, и почему-то мне казалось, что они просто не хотят знать.) Тем не менее спустя немного времени, я тоже научилась потешаться над безалаберщиной, окружавшей нас, возмущаться грубостью и поголовным пьянством, выражать неудовольствие по поводу унылого стояния в очередях и держать язык за зубами насчет того, что действительно тревожило меня.
Мой брат, Паша уехал на фронт вольноопределяющимся сразу же после окончания гимназии, поспел к началу развала армии, проявлял чудеса храбрости, спасая оружие и раненых, в момент, когда солдаты ринулись в тыл делить землю, успел получить два георгиевских креста, воевал против большевиков с начала и до конца гражданской войны… и простил им все после победы над Германией во второй мировой войне. Не отрицая того страшного, что было, он объяснял происшедшее колоссальными историческими сдвигами, надвигающейся мировой революцией, противоборством двух миров и прочее, и прочее.
— Читай историю, — говорил он мне. — Жертвы велики, но они неизбежны.
Мне же, успевшей заглянуть одним глазком в тот пласт жизни, заглядывать в который не полагалось, казалось, что кое-каких жертв можно было и избежать.
И какое же счастье было, когда появился человек, с которым я могла говорить обо всем. Когда все укладывались спать, и дом затихал, мы с Мариной выходили в огород, усаживались на стволе поваленного грозой дерева и возбужденными приглушенными голосами рассказывали друг другу о том, с чем самим пришлось столкнуться. От Марины я узнала, что Казахстан был полон кавказцев, немцев, корейцев — сосланных народов-врагов.
— Господи, да почему они вдруг стали врагами? — спрашивала я.
— Мне кажется, что те, с кем мне проходилось разговаривать, — говорила Марина, — и сами этого не знали. Объявили врагами, затолкали в эшелоны, а потом на грузовиках вывезли в степь, без еды, почти без вещей, с маленькими детьми. Представляешь, сколько их выжило? И те, кто выжил, люто ненавидят…
— Кого?
— Большевиков. Но в их представлении большевики это русские… Хотя я там разговаривала с одной русской пожилой женщиной — ее тоже прихватили — она говорит, что русских ссыльных ничуть не меньше. — Какой ужас!
Но и я не оставалась в долгу. Мне тоже было, что рассказать.
Как-то вечером, мы сидели на своем бревне, Марина курила, а я жевала сухую травинку. Еще не совсем стемнело, и голубоватые, тихие сумерки медленно сгущались, погружая окружающий мир в прохладный покой. В дверях появилась Татуля и решительно направилась к нам.
— Как вам не стыдно? — сказала она. — Будто я не понимаю, почему вы постоянно уходите и разговариваете тут. Ну, хорошо, бабушке просто нельзя всего этого знать. И Тане волноваться не нужно. Но от меня-то вы что прячетесь? Неужели вы думаете, что все эти месяцы в Омске я так дурочкой и прожила? — у нее задрожал голос. — Вы еще много что от меня узнать можете.
