— Я не могу, Алексей Алексеевич, клянусь вам, не могу, — возмущенно жаловался кто-то. — Сидеть за рулем весь день, ездить в любую погоду, не спать ночей — извольте, я готов. Но брать за проезд рваные гривенники и двугривенные, распахивать дверцу перед всяким хамьем… Извините, это выше моих сил. А потом вечером эта жирная скотина, требующая выручку! Отвратительное слово «выручка»! Стал упрекать меня в том, что я бесплатно вожу своих знакомых. Вообразите! В конце концов, он понял, что имеет дело с русском офицером, но в результате я без работы…
— Да идите к нам. Мы сколотили бригаду и подрядились мостить дорогу в городок неподалеку. Сейчас я изучаю, как это делается. Получил от двоюродной сестры из Америки руководство. Думаю, заработаем недурно.
— Господа, кто читал последнюю статью Милюкова? Он утверждает…
Но тут запевала снова бархатисто сообщал:
подхватывал уже не слишком стройный хор и снова звенели рюмки.
— Ложитесь спать девочки, завтра в гимназию, — говорила, заглянув за занавеску, Тасина мама. — В следующий раз я вас к мисс Уотсон ночевать отошлю.
Мы ложились и привычная Тася скоро засыпала, я же долго лежала, свернувшись клубочком на узкой кушетке и прислушиваясь к гулу голосов, перебору гитарных струн, к пенью — то бесшабашно-веселому, то щемяще-грустному.
Мою русскую душу встревожит
И встряхнет мою русскую лень…
Было кого-то жалко-жалко…
Но переулок с «Версалем» уже остался далеко позади и навстречу катили все новые и новые воспоминания, связанные с харбинскими улицами.
После ванны и вкусного обеда девочки с братом и племянницей уехали смотреть город, утомленная мама заснула; мы сидели с невесткой, лениво перебирая уже рассказанные семейные новости и я подумывала, не прилечь ли и мне самой, когда кто-то позвонил.
— Это, наверное, Олег, — сказала невестка, вставая. — Он в соседнем доме живет. Обязательно хотел повидать тебя. Но имей в виду, он очень нервный. В свое время в японской жандармерии побывал. И с женой неладно получилось. Так что будь готова.
Олег! Душа нашего класса, лихой танцор, весельчак, легко сочинявший остроумные стишки на любую тему, хорошенький кудрявый мальчик. Неужели это он? В комнату, сильно хромая, входил пожилой, сутулый человек с болезненным серым лицом, с усталыми нерадостными глазами. Он поставил на пол свернутый в трубку большой лист пожелтевшего ватмана и с улыбкой протянул мне обе руки.
— Едешь, значит? — спросил он после первых сбивчивых слов приветствия, вопросов и ответов. — И дочерей везешь?
— Еду, — покорно ответила я. — А ты?
— А я нет! — В лице его что-то разом меняется — нос заострился, что ли? — У меня уже брат уехал. Не своей волей.
— Олег, я не знала.
— А что вы вообще знали в своем благословенном Тяньцзине? Вежливеньких японцев во время войны и развеселых американцев после ее конца?
— Ну, не совсем так.
— Совсем. Иначе ты бы не тронулась в путь… — У него начинает яростно подергиваться щека и трястись кисть руки.
— Олег! — Я беру его вздрагивающую руку и сжимаю. — Ну не надо. Перестань, успокойся, расскажи мне.
Постепенно он овладевает собой.
— Прости меня, пожалуйста. Кто я такой, чтобы решать, кому куда ехать. Просто, знаешь, я волновался, думая о встрече с тобой, много о чем думал. Ну и сорвался. К сожалению, со мной это случается чаще, чем хотелось бы.
— Расскажи мне, — повторяю я, не выпуская его руки.
— Да рассказывать, собственно, немного. Вещи все тебе известные, наверное. Брат и я — Сашка, помнишь его? — работали вместе на лесной концессии. Большую часть времени проводили не в самом Харбине, а на восточной ветке, в лесных районах. В один непрекрасный день нас обоих арестовали, держали довольно долго, не предъявляя никаких обвинений, а потом обвинили в шпионаже…
— В пользу Советского Союза?
— Ну да.
— Вы действительно…
