Мне самой неприятен мой бодро-назидательный тон. В общем-то, приветливое слово сказать кто-то мог бы, но я уже дадно заметила, что Люсе нельзя давать жалеть себя и потому продолжаю еще более бодро:
— Я уверена, что сейчас, впопыхах, никто и лиц-то наших не различает. Вот приедем в свою Солоновку, может, будут с нами поприветливей.
Она тяжело вздыхает.
— Вот только чем я там займусь? Ведь, кроме как маникюр делать, да на машине вышивать, я и делать-то ничего не умею. На собрании я консулу записку посылала — как, мол, в моем случае быть, а он смеется: «как вы думаете, если доярка, так ей уж и маникюр не нужен? Если наши девушки вечером в клуб на танцы собираются, говорит, так они не хуже вашего прихорашиваются». А я вот что-то сомневаюсь. С коровами или в поле день повозишься, вряд ли маникюр делать побежишь. А что другое, так мне и не под силу. У меня после скарлатины сердце испорченное, ноги постоянно болят.
— Не впадайте в уныние, Люся. На месте все узнаем, сами увидим. Раз консул говорит, что всем найдется работа по специальности, то значит, так оно и будет. Не тревожьтесь пока ни о чем — все равно, пока не приехали, ничего не придумаешь. Вот приедем, тогда посмотрим.
— Вам хорошо, — со вздохом говорит она. — Вы вон какая образованная — по-английски говорите и на машинке печатаете. Вам не страшно.
Мне не страшно? Ну, это как сказать.
— Никому легко, Люся, не будет. Все мы жизнь ломаем и как она у кого сложится, одному Богу известно. И потом, вы же не одна едете. Все говорят, что Алексей Данилович — прекрасный механик, человек он еще вполне крепкий. Мама ваша тоже энергичная, молодая. Справитесь, встанете на ноги.
— Выпить папа любит, — грустно говорит она; — Если найдет себе и там дружков — беда…
— Там так просто не найдешь, — убежденно говорю я.
Мы замолкаем, в вагонных щелях мелькают огоньки — наверное, маленькая станция. И снова густой мрак.
— Может и зря я в Австралию не уехала, — задумчиво говорит Люся, — Нина меня как уговаривала — помните Нину, у нас в парикмахерской работала? Она еще в сорок восьмом уехала: когда красные китайцы к Тяньцзину подходили и американцы русских вывозили. Сейчас у нее и дом свой и машина. Муж на заводе работает, она в парикмахерской, за детьми мать присматривает. В саду, пишет, апельсины и лимоны растут. Приезжай, писала, женихов пруд пруди; фермеры, говорит, прямо к пароходам выезжают свататься. Да что там фермеры, и городских сколько угодно неженатых. Судьбу свою, говорит, сразу устроишь. Я то хотела, да отец ни в какую. Хочу, говорит, умереть на родине. Хватит, говорит, я всю жизнь в. Китае мыкался. А что он мыкался, спрашивается. Зарабатывал хорошо, жил не тужил. А пить везде компания найдется. Ну, так он ни за что, мать с ним, конечно. А одной мне с Кокой — куда? Вот и едем. Но вообще-то я считала, что-правильно делаю, а теперь что-то засомневалась.
И опять тишина, тьма, вспыхивающие на мгновение огоньки в щелях.
— Опять же ребенок, — говорит Люся, и голосок ее вздрагивает, — Луиджи — Кокин папа — ведь католик. Он мне все рассказывал, как к причастью первый раз ходил и просил, чтобы я Коку католиком вырастила. А где я его причащать буду?
— Люсенька, хоть на этот счёт пока не беспокойтесь. Причащают католики детей первый раз лет в двенадцать, а Коке вашему только четыре. Мало ли что за десять лет произойдет.
Может, он и сам не захочет причащаться. Давайте лучше ложиться. Утром Карымская, посуетиться придется.
Но уснуть мне удается нескоро. Наконец, убаюканная качкой и равномерным поскрипыванием я опускаю веки и сразу перед глазами возникают, вытесняя одна другую, картины увиденного за последние два дня. Кричит человек в зеленой шляпе, как муравьи снуют взад и вперед по вагонным трапам китайцы-грузчики, на перроне пляшут матросы, по крыше вагона идущего поезда бегут мальчишки, у столбика стоит солдат-пограничник с автоматом и в упор смотрит на меня пустыми, равнодушными глазами… Сердце у меня падает и начинает отчаянно биться. Господи, чтобы я только ни дала, чтобы поспать спокойно, без сновидений.
Карымская. Там нас ждут баня и вошебойка (это слово произносится всеми скороговоркой и с плохо скрываемым отвращением). Прибытие в Карымскую знаменуется открытым бунтом против нашего нового старосты Алексея Даниловича, а заодно, и против эшелонного врача Эльвиры Трифоновны — бунтом, зачинщицей которого неожиданно оказываюсь я, заявив, что нести с собой одеяла, подушки и матрасики слишком тяжело и, на мой взгляд, глупо. Если насекомые (на слово «вши» язык у меня пока что не поворачивается) есть, они должны быть и в нарах. Так их не уничтожишь, нужно делать общую дезинфекцию. Поскольку никому не хочется тащить куда-то постельные принадлежности, меня дружно поддерживает весь вагон. Алексей Данилович сидит, свесив босые ноги с верхних нар, и кричит:
— А я приказываю нести. Слышите? Приказываю? Я вам староста и советские законы нарушать не позволю.
— Старосту и скинуть недолго, — негромко и сухо замечает Шура — молодой человек, парикмахер по специальности.
