Под вечер к нам зашла Антонина Михайловна. Мы пили чай с лесной малиной, вспоминали Тяньцзин, наше путешествие, мешочниц, которых подвозили в своей теплушке и, в конце концов, совсем развеселились. Условились сходить в ближайшие дни в школу к директору. Антонина Михайловна слышала от кого-то, что вакантно место учителя пения и решила попытать Счастья.
— Мне так всегда хотелось преподавать пение в школе, да как-то не пришлось. Только с взрослыми занималась. А я уже разговаривала кое с кем из здешних ребятишек. Такие есть прелестные. Один мальчик в особенности меня поразил. Прекрасный слух и желание понять все, что я ему объясняю. Я просто мечтаю о том, как буду учить детей. И Иосифа Давыдовича привлеку. Он может читать им стихи и из истории что-нибудь рассказывать. Что ж так без дела в избе зиму сидеть. Мы ведь и книг с собой никаких не привезли, только словари и ноты. У нас приличная библиотека была, но вице-консул на собрании сказал, что ничего изданного заграницей брать с собой нельзя. Только то, что нужно по работе. Иосиф Давыдович положил в мешок с постелью несколько своих любимых английских детективов и так на Отпоре волновался, что у него с сердцем стало плохо. А, оказывается, все было можно. Никто про книги и не спрашивал. Действительно, глупо было предполагать, что пропаганду с собой какую-то повезем…
Через два дня, воспользовавшись тем, что директор уехал в Михайловку на совещание, я взяла школьные ведомости Ники и Иры и отправилась с Антониной Михайловной в школу, которая стояла позади церкви-клуба. На площади все было по-прежнему: также стоял, почесывая грудь, у входа в сельсовет его председатель Прокопыч, привязанная к колышку коза также старательно объедала афишу, оповещавшую, что в воскресенье будет демонстрироваться фильм «В шесть часов вечера после войны». Дом, в котором размещалась школа, был приземистый и как бы, расползшийся, по-видимому, к нему не раз пристраивали дополнительные помещения.
Мы зашли в канцелярию, где болезненного вида учительница быстро занесла детей в списки, сказала мне, что Ириша будет учиться в первую смену, а Ника во вторую, выдала несколько тетрадок и учебников и, выслушав нашу просьбу, приоткрыла дверь в соседнюю комнату и крикнула:
— Геннадий Иванович, тут к вам женщины из Китая пришли, поговорить хотят.
Директор сидел за столом — широкоплечий человек лет сорока. Он указал Антонине Михайловне на единственный пустой стул и поднял на меня глаза. За всю свою жизнь мне никогда не приходилось встречать взгляда таких глаз. Они не были ни злыми, ни добрыми, ни задумчивыми, ни насмешливыми, ни раздраженными, ни… Они были абсолютно пустыми. Серые, довольно большие и абсолютно пустые.
— У вас что, вопрос ко мне? — сказал он, — Какой?
— Видите ли, Геннадий Иванович, — взволнованно заговорила Антонина Михайловна, нервно развязывая тесемки принесенной папки и доставая из нее драгоценные бумаги, которые уже раньше показывала мне. — Видите ли, я слышала, что в школе нет учительницы пения. Я..
— Вы что, хотите заявление подать? Справки есть?
— Я… Видите ли… — она достала аттестат петербургской консерватории с великолепным двуглавым орлом, с каллиграфически-прекрасно выписанной фамилией, именем-отчеством и прочими сведениями о ней полувековой давности. Под аттестатом лежал портрет Глазунова с посвящением: «Моей любимой ученице…»
Директор скользнул по ее сокровищам тем же равнодушным взглядом.
— Я вас справку спрашиваю с последней работы. И трудовую книжку предъявите.
— Но, видите ли, мы приехали из-за границы, из Китая. Там не приняты были трудовые книжки.
— Как это не приняты? Кто их не принимал?
— Там другая система, — вмешалась я, видя, что Антонина Михайловна совсем растерялась. — Трудовых книжек у нас нет, но Антонина Михайловна занималась там преподавательской деятельностью и руководила самодеятельностью в советском клубе. Справки об этом у нее есть.
— А это что еще? — ткнул он пальцем в грустно созерцавшего эту сцену Глазунова.
— Глазунов. Композитор. Я окончила Санкт-Петер…
— Документ-то об окончании училища у вас есть? — в голосе его зазвучали нетерпеливые нотки, но глаза были по прежнему безучастны. — Что вы мне портретики какие-то суете. Я вас про документы спрашиваю. Понятно?
— Вот мой аттестат…
— Сами разрисовали, что ли?
— Это аттестат Санкт-Петер…
— Да вы сами нотная или нет? — перебил он, отодвигая аттестат в сторону.
— То есть, как это? Что вы хотите сказать?
— Ноты читать умеете?
Антонина Михайловна встала. Насколько могла выпрямилась. Усталые глаза ее гордо сверкнули. Дрожащими руками она собрала свои бумаги, завязала тесемки,
Директор без малейшего интереса наблюдал за ее действиями.
— Извините, пожалуйста, что отняла у вас время, — сказала она. — Да, я умею читать ноты. Но вряд ли я смогу…
— Что ж, думайте. Самоопределитесь, приходите. Справки захватите обязательно. Труд, конечно, тяжелый. Не по возрасту вам.
— Простите, — не выдержала я, — а вы тоже преподаете? Какие предметы?
Он перевел глаза на меня:
— Историю преподаю. И эту — литературу. В старших классах.
