Потом августинец выбрался на улицу и больше не проронил ни слова, пока не оказался на порядочном расстоянии от дворца инквизиции. Спеша найти укромное местечко для беседы с бесом-посланцем, направился он к мрачной башне монастыря иезуитов, которая в тот час заслоняла собой лунный свет.
– Теперь говори, что там приключилось, зачем ты тут?
– Мне велено сообщить, что тебе дается новое поручение.
– Все у них там шиворот-навыворот! Тут падре Тельес помрет со дня на день…
– Да в преисподней о нем уж не тревожатся, с ним вроде и без того ясно. А для тебя подвернулась настоящая работенка.
– Кто там еще собрался на тот свет?
– На сей раз до смерти далеко, тебе велено быть неотлучно при некоем молодом человеке весьма знатного рода.
– Ох, не охотник я валандаться с желторотыми.
– Но того, о ком теперь идет речь, ждет, думается, судьба незаурядная.
– Вот пускай и приищут для него кого другого. И ты мог бы…
– Я не гожусь.
– Отчего же?
– Я гугенот, а потому не верю, что нужно усердие бесов, дабы помочь кому-то погубить свою душу. Пойми ты, всяк человек рождается с готовой судьбой! И Он изрекает: мол, этот, тот и тот – для Меня. А нам оставляет всякую дрянь да ветошь.
Черный Боб вздрогнул всем своим монашеским телом.
– Ты полегче с новомодными-то идеями! Окажись все по-твоему, мы без работы останемся.
– Ну и что?
– Надоеда, приятель, Творение – это Космос, как всем известно, Порядок, где каждый дудит в свою дуду ради мировой гармонии. Нам при раздаче определили роль искусителей и мучителей.
Будь у Надоеды в сей миг хоть самое жалкое тело, он бы всем видом своим выказал Черному Бобу презрение.
– Ты отстал. Творение – вовсе не Космос, а Каприз. И Другой сотворил все так, как ему заблагорассудилось, и сотворил множество существ бесполезных и нелепых, и дудят они в свои дудки фальшиво, не умея подладиться друг под друга, отчего все спутывается во вселенскую неразбериху. Да и сам Господь – воплощение разлада.
– Чушь!
Они помолчали.
– Ладно! – выдавил наконец Черный Боб. – Так что за птичку должен я упрятать в клетку?
– Очень скоро ты его увидишь.
– И мне опять оставаться в шкуре монаха?
– Полагаю, пользы от того будет мало. Тебе надобно быть рядом с тем человеком до самой смерти его, читать мысли и вести учет поступкам. Но главное, ты должен услеживать, как и что происходит в душе его под влиянием Благодати, точнее, увериться, что ничегошеньки не может там перемениться, раз уж предначертано ему вечное спасение. А затеяно все вот ради чего: когда Другой распахнет пред ним небесные врата, ты возопишь: «Нет у него на то права!» Словом, должен ты доказать, что человек сей несвободен в выборе и было заранее ему уготовано вечное спасение.
– А теперь растолкуй, каков тут смысл.
– Речь идет о споре между вами и нами, католиками и протестантами, и человек этот поможет уяснить, кто из нас прав.
– Ладно, одно утешение – работы не больно много. А есть ли указания, как поступить с телом монаха?
– На сей счет никаких указаний нет…
– Тогда…
Черный Боб радостно вскрикнул, и бездыханное тело Вельчека рухнуло на плиты.
– Пропади ты пропадом! – крикнул Боб, вылетая из ненавистной оболочки.
– Ты что, так и бросишь его тут?
– Отчего же нет?
– Это не годится, да и предначертан ему был иной конец.
Надоеда оглядел распростертое тело с чувством, похожим на сострадание, хоть и имело это чувство иную природу: так смотрят на произведение искусства, кое могло бы стать шедевром, но по недомыслию художника иль по его злой воле оказалось безвозвратно испорченным.
