Хорунжего проняло трепетом того решающего момента, когда надобно откликнуться на тихий зов наития и, положась на волю Божью, сорваться в риск. Он открыл дверцу печи, лопаткой отправил в жерло порцию угля:
– Вот что я скажу тебе, молодой человек. Когда я занимался истопкой, товарищ комиссар Житор Зиновий Силыч надо мной насмешкой не баловался.
Лицо парня стало глуповатым от неожиданности:
– А?.. Он знал тебя?
Первый вожак красного Оренбурга был чтимой легендой, а Пахомыч произнёс его имя и отчество с такой убедительностью родства.
– Знал он меня серьёзно и внимательно - как я протапливал печи в его кабинете и заседательном зале, - проговорил растроганно хорунжий.
– И какой он из себя был? - копнул шофёр в желании услышать общие разглагольствования. Ему было бы приятно, обнаружься, что старик привирает о знакомстве с прославленным комиссаром.
– Какой из себя? - хорунжий задумчиво улыбнулся, видя запечатлевшееся в памяти. - Ростом в меру, на ногу лёгкий, скорость у него во всём... Взволнуется, заговорит... и возле рта - морщинки. А видом - моложавый.
Опускаясь на табуретку, Пахомыч качнул головой, словно в ожившем восхищении тем, о ком рассказывал:
– Втолковывать умел горячо - аж на подбородке жилочка дрожит! Он руку к тебе вытянет: «Я прошу вас поня-а-ть...»
– К тебе? И чего - понять? - вырвалось у парня с досадливым изумлением.
– А то, что мы, старые люди, можем беспримерно помочь заре нового, то есть освобождению сознания.
Гость оторопело шмыгнул носом: «Старику таких слов не надумать - слыхал вживую! Набрался около комиссара политграмоты, ухват печной».
Пахомыч сидел на табуретке напротив, глядя мимо пришельца, будто в дальнюю свою даль:
– Если мы, старики, при нашей долгой жизни в обмане, его, обман-то, выведем на свет - как тогда и молодым не освободиться? Именем Бога сколько попы ни прикрывай подлог и фальшь, сколько ни делай святых - а убеждение стариков будет бить метко. Надо только понять весь вред фальши - как от неё шло и обострялось разделение, умножалась несправедливость, делалась тяжелее отсталость...
– Это перед тобой Житор такие речи держал? - воскликнул шофёр в недоумевающей искренности.
– Надо очень понимать важность его жизни и как он не мог, чтобы само его сердце передо мной не выразилось, - проговорил хорунжий со значением, словно в строгой почтительности к памяти комиссара.
«Ещё б не важность жизни, если весь митинг был в его руке! - подумал шофёр, подростком запомнивший навсегда митинги революции. - Ему и минута служила в угоду: видать, делал репетицию, когда старик печи топил».
Пахомыч будто заглянул в мысли гостя:
– Да... бывало, так же с ним сидим друг перед дружкой, и он мне втолковывает - надо, дескать, вопреки внушениям попов возмутиться на обман всем своим нутром, и через это придёт вера в зарю...
«Пламенная вера в зарю новой жизни», - вспомнилось шофёру повторяемое на политзанятиях. У него возникло к старику подобие симпатии: из-за того что дед, оказавшись «правильным», ему первому поведал то, чем теперь можно будет впечатлять слушателей. Гость склонился на табуретке слегка набок, положил ногу на ногу; сапоги просыхали в тепле, и домик наполнился приятным душком дёгтя. Настроенный душевно-пытливо, шофёр намеревался обогатиться занимательным для слушателей.
– Вы вот скажите, - перешёл он на «вы», - как товарищ комиссар стрелял из маузера? Хорошо?
– Этого я не видел и не знаю, - ответил Пахомыч с твёрдостью человека, крайне щепетильного в отношениях с правдой. - Верхом он ездил хорошо - было на моих глазах. Сказал мне, что выучился в ссылке, в деревне.
– А шашка у него была? Рубился?
Гостю не дали услышать ответ - снаружи разнёсся призывно-раздражённый крик. Похоронная бригада возвратилась к грузовику. Парень, махнув Пахомычу рукой на прощанье, выскочил из домика так поспешно, что и дверь не затворил как следует.
Когда старший бригады, недовольный его отлучкой, влез в кабину, шофёр незамедлительно начал с услужливой улыбкой:
– А старика этого я размота-а-л!.. Он у Житора, у Зиновия Силыча, - имя, отчество постарался произнести привычно, как Пахомыч, - у товарища комиссара в обслуге служил истопником...
Храня вид презрительного равнодушия, слушатель, на самом деле, был развлечён рассказом:
– Я деду запустил про религию, а он её, религию, как пошёл крыть в душу, в мать!.. Я сам матершинник, но таких скверностей и похабства не слыхал. Во-о смехота-аа...
– С чего он так расходился? - не стерпел собеседник.
– От злости, что вся его жизнь, как он в церкву ходил, ушла в обман. А товарищ Житор, говорит, мне открыл глаза, старому дураку. К ночи от дел освободится, комиссар-то, и сядет разутый - ноги к печке, - я ему портяночки чистые, и он мне втолковывает... Во-о человек был! Выезжал на фронт и после просит ему шашку поточить. Я гляжу - на ней кровь присохла. Он мне скажи: водил эскадрон в атаку, пришлось показать ребятам рубку на скаку. Семь беляков порубил...
