Сверкающая королевская карета с восьмеркой золотомастных лошадей доставила сиятельную чету на площадь Орланского собора.
Перед входом в него был сооружен помост, напоминавший эшафот, на который вели несколько ступенек.
Карета Кардия остановилась у помоста. Блистательные Кардий и идущая на шаг сзади Лилия де Триель направились к отведенному им почетному месту, вызывая общее восхищение.
Казалось, люди собрались здесь как на публичную казнь, чтобы возбудить себя брызнувшей кровью, взволновать себя чужой, но неумолимой для всех смертью. У эшафота стоял палач в красном балахоне с узкими прорезями для глаз, в остроконечном колпаке.
Но палач не взошел на эшафот, стражники не подвели осужденного со связанными за спиной руками.
Вместо них на помост поднялись два монаха, один в пурпурной мантии птипапия, другой в сермяжной сутане.
Палач разжигал перед помостом костер.
Неужели отлученного от церкви сразу сожгут здесь перед собором? Слуги СС увещевания, которых знали в лицо, устрашающе шмыгали у костра, перекидываясь с палачом словами.
Птипапий, по всей видимости, был слишком нездоров, чтобы самому прочесть папийскую буллу.
Удивительно, что он поручил это сделать Мартию Лютому, которого папий и отлучил от церкви.
Громким внятным голосом прочел Мартий грозные слова о том, что негодный инок Мартий Лютый за выступление в соборе св. Камения во время благочестивого диспута о всепрощении господнем подверг сомнению милосердие всевышнего и ратовал за то, чтобы все люди грешили безбоязненно, ибо на Землии им за это ничего платить не придется, а небесная кара когда-то еще будет, да и будет ли вообще.
Гул пробежал по толпе.
Затем загремели устрашающие слова наместника всевышнего на Землии папия И Скалия о вменении в обязанность каждому истому добриянину гнать отлученного от церкви негодного Мартия Лютого с порога, не давая ему приюта, куска хлеба или кружки воды, дабы псом смердящим околел он в придорожной канаве.
Какие-то женщины заплакали в толпе. Послышались возгласы, обычные во время истязаний обреченного на эшафоте.
Мартий Лютый кончил чтение, поклонился на все четыре стороны, как обычно делал это осужденный на смерть, а затем возвысил голос:
- Вас удивляет, дорогие мои френдляндцы, зачем разожжен здесь палачом костер? Не сожгут ли здесь неугодного церкви отступника? Да, верно угадали горожане и солдаты, а также прекрасные дамы, пришедшие сюда. Здесь произойдет сожжение отступника от истинной религии Добра, созданной полторы тысячи лет назад божественным Добрием. Но истинный отступник восседает на святом престоле под именем И Скалия. Вместо него сожжена будет его булла. Но прежде, чем вы увидите, как свернется, потемнеет и вспыхнет этот клочок папийской бумаги, я разоблачу его автора, присвоившего себе имя наместника всевышнего на Землии. Отец Лжи, он ложью опутал всех вас, думающих, что через него и его столь же безнравственных, как он сам, служителей вы общаетесь со всевышним. Я сказал так в соборе св. Камения, и за это отлучен от папийской ложной церкви, якобы твердой, как скала, веры. Я сказал и повторяю вам всем, что нет ни у кого права вставать между любым из вас и всевышним. Не нужно для этого пышных храмов, выстроенных на ваши заработки, не требуются для этого убившие будто бы свою плоть святоши, мешающие вашему общению с всевышним выдуманными спектаклями и песнопениями. Учение Добрия не требует никаких храмов, никаких служителей, оно учит быть добрым, самим служить добру, не позволяя кому-либо именовать себя более приближенным к всевышнему, чем каждый из вас. А они, попы, присвоили себе еще право "святого прощения", торгуя оправданием любых злодеяний. Так Сатана свил себе гнездо в Святикане с чревоугодием и развратом. Еще доход пожизненность браков, установленная самовольно папием. Несчастье мужчин и женщин, скованных церковью и не имеющих средств, чтобы откупиться от папия и стать свободными. Это снова выдумка Сатаны. Все люди свободны и в общении со всевышним, и в добровольном браке, который должен держаться только на взаимной любви. И не продает всевышний этой свободы!
В толпе подхватили последнее слово, послышались крики: "Свободы! Свободы!". Люди требовали ее.
Когда, после поднятой руки Лютого, крики смолкли, он продолжал:
