Обрамленные части текста появляются на экране. Остальное передается игрою актеров и средствами постановки.
Поскольку в самом тексте не дано особых указаний, сцены должны исполняться в обычном ритме жизненных событий. Нужно прежде всего остерегаться однообразной и неприятной торопливости, которую слишком многие считают, по-видимому, одной из основных условностей кинематографического искусства.
Там, где на этот счет возможны некоторые сомнения, — например в сценах, где единственными событиями являются мысли действующих лиц, — лучше погрешить излишней медленностью и преувеличенным старанием выразить все намерения и все оттенки.
В Париже, в Виллетском порту, вершина Мозельского моста прямо в небе, с башенными часами.
Бенэн и Ламандэн, взойдя с противоположных концов, не видя друг друга, вдруг сталкиваются носом к носу.
Бенэн рассыпается в выражениях дружбы. Ламандэн отвечает на них; но вид у него унылый и почти что зловещий.
Сколько у них есть, о чем рассказать друг другу! Ламандэн не может похвастать здоровьем, ни душевным, ни телесным. Он похудел. Он показывает на свой слишком широкий сюртук, на свой жилет, похожий спереди на высосанную виноградину, на пояс брюк.
Бенэн удостоверяется и соболезнует.
Силуэты Бенэна и Ламандэна сходят по ступеням Мозельского моста на фоне прозрачного парижского неба. Мысль Бенэна направлена на Посольский кабачок, и его палец указывает туда же.
Они спускаются на набережную, идут между бассейном и доками, огибают здания. Они у кабачка.
Они входят, садятся. Бенэн спрашивает бутылку белого вина. У Ламандэна вид удрученный. Он поясняет, что у него «душа остановилась». Бенэн его допрашивает. Ламандэн, с разочарованными жестами, признается, что на Мозельский мост он взобрался не без намерения броситься в воду. Бенэн возмущен, удивлен, негодует. Этому надо положить конец! Бенэн осушает раз за разом два стакана белого вина. Он стучит кулаком по столу. Его дружба уязвлена.
Он скрещивает руки. Качает головой. Поникший Ламандэн, видимо, просит прощения.
Но лицо у Бенэна озаряется. Он шарит по карманам, достает бумажник огромных размеров, долго роется в нем и, наконец, извлекает карточку, которой потрясает перед носом товарища.
Из другого кармана он достает другой, столь же набитый бумажник, а из бумажника — сложенное вдвое объявление. На первой странице значится:
Затем, если раскрыть объявление:
Бенэн машет объявлением перед носом у Ламандэна, словно платком, напитанным укрепляющим составом. Дыхание Ламандэна учащается; но возле губ заметна тень улыбки.
Бенэн принимается восхвалять профессора Руфиске и требует от Ламандэна, чтобы тот отправился к нему немедленно.
Что Ламандэн и обещает.
Стоя на тротуаре Лондонской улицы, Ламандэн взирает на фасад «Института биометрической психотерапии», о коем вещает большая вывеска.
Это пышный особняк, чуть-чуть кричащий. Ждет вереница экипажей.
Ламандэн входит в вестибюль. Его встречает расшитый швейцар, осведомляется, что ему угодно, подводит его к лифту.
Лифт кубический, весь из зеркальных стекол, похож на огромную шкатулку для драгоценностей.
Два этажа вверх. Другой вестибюль. Лакей в белых чулках. Ламандэн обращается к нему. Лакей принимает важный вид, разводит руками. Видеть профессора лично очень трудно. Профессор осажден посетителями и принимает только тех, кому назначил прийти. В подтверждение своих слов лакей отворяет дверь в обширную приемную. Видна целая перспектива клиентов, сидящих, стоящих, присевших на пол, прислонившихся к стене, подпирающих друг друга спиной — словом, в самых разнообразных сочетаниях, причем у каждого либо поза, либо выражение лица, либо костюм свидетельствуют о неуравновешенности умственных способностей.
Ламандэн подходит к двери. Его взгляд словно заворожен, его походка несвободна. Он на пороге; он прислоняется к косяку; он наклоняет голову внутрь приемной.
На экране расстилается содержимое его взгляда; большая приемная, где нет другой мебели, кроме стола и стульев, но вздувшаяся и готовая лопнуть от бреда.
