Алексей сделал еще шаг, а потом еще. Тварь за стеной будто чувствовала приближение человека. Чавканье стало интенсивней, а ворчание громче и злее. Страхов подхватил кочергу, стоящую у финской печи, и рывком открыв дверь, шагнул через порог. Немецкая овчарка даже не подняла голову от кастрюли с помоями, но и подпускать к себе человека не собиралась. Правое ухо отсутствовало, причем псина лишилась, судя по всему, его давно — на его месте был только уродливый рваный шрам. Зато левый бок, которым собака стояла к Алексею, кровоточил, и Страхову даже показалось, что сквозь месиво крови и шерсти он видит ребра. Овчарка, не поднимая головы, зарычала. Теперь это было не просто ворчание, это был настоящий злобный рык, после которого не осталось никаких сомнений в том, что тварь может напасть в любой момент. Кочерга теперь казалась орудием столь же грозным, что и зубочистка. Озлобленная бездомная тварь вряд ли испугается какой-то палки в руке человека. Голодная и с ребрами наружу овчарка не испугается даже троих таких, как Алексей.
Тварь подняла голову и посмотрела в сторону Страхова. Правый глаз овчарки отсутствовал, из глазницы торчало что-то в виде влажной соломы или травы. Здорово же ей досталось. Тварь переступила с лапы на лапу, готовясь напасть. Единственное ухо прижалось к голове, желтые зубы обнажились, рык превратился в лай.
— Ррыаав! Ррыаав!
Каждый такой звук сопровождался небольшим скачком вперед и немедленным возвращением назад. Будто агрессивная тварь сидела на коротком поводке, но очень хотела дотянуться до Страхова. Алексей отступил на шаг назад и вжался в стену у двери. Кочерга была прижата к груди, будто об ином применении металлического прута Страхов даже и не подозревал. Алексей был слишком занят собственным спасением, когда в кухне появился Роман. Он так бодро прошагал к озлобленной твари, что даже она испугалась и, припав к полу, заскулила. Рома, не сбавляя темпа, схватил овчарку двумя руками за шкуру в районе холки и крупа. Несмотря на то что собаке было больно (ей точно было больно — Алексей видел, как из раны на боку хлынула кровь), она только поскуливала и то больше от страха. Ей хотелось, чтобы это поскорее закончилось. И если собаки сходят с ума, то эта точно сойдет, как только ее отпустят.
Алексей не ожидал такой агрессии от хрупкого уже немолодого человека. Но, наверное, ему не впервой выгонять из дома бродячих собак. И он наверняка знает, что шутки с ними плохи.
Страхов не успел прийти в себя, когда Роман уже был в кухне. Он схватил кастрюлю, из которой еще пять минут назад жрала собака, с грохотом поставил на стол, достал из тумбы две алюминиевые миски и так же шумно поставил рядом с кастрюлей. Алексей молча наблюдал за движениями хозяина дома. Роман залез рукой в кастрюлю и, зачерпнув кистью содержимое, положил сначала в одну миску, а затем в другую. Страхов думал, что это угощение для бродячих собак, но, когда Рома одну миску подвинул к Алексею, а напротив второй сел сам, все стало ясно. Пришло время обеда.
Наташа спустилась на первый этаж. Пахло свежесваренным кофе. Она не любила натуральный, ей больше по душе был чай, ну или на худой конец растворимый с молоком. Но запах ей нравился. Фарида сидела за столом, перед ней лежал журнал и стояла чашка кофе.
— Кофе будешь? — спросила Фарида, не поднимая головы.
— Нет, спасибо.
Наташа прошла к плите и поставила чайник на огонь. Она не знала, о чем можно было говорить с Фаридой. Разговаривать особого желания не возникало никогда, но сейчас тишина как-то уж напрягала, давила.
— Виктор Афанасьевич спит?
— А? — Фарида оторвалась от чтения и подняла голову на Наталью. — Да, спит. Что ему еще делать?
Наташе не понравился ответ, но она не стала делать замечание, потому как не хотела портить себе настроение. С утра. Она взглянула на часы — круглое блюдце со стрелками, — висящие над выходом в холл. Без пятнадцати двенадцать. Утро плавно переходило в день, и, тем не менее, ей не хотелось портить настроение в любое время суток. Наташа закрыла свисток на носике чайника и пошла к кабинету. За тот год, что Виктор Афанасьевич болеет, если это можно назвать болезнью, она ни разу не подходила к нему. У нее даже в мыслях не было спросить у Кости о здоровье отца. Она винила старика, она проклинала старика. Так, может, это она была больна? Может, лучше бы это она лежала без движения и не могла произнести ни звука?
Наталья толкнула дверь, что-то звякнуло. Она узнала звук еще до того, как увидела неваляшку. Кукла покачивалась у двери. Наташа подняла ее, обернулась, чтобы спросить у Фариды, зачем та принесла ее, но передумала. Настроение себе портить все еще не хотелось. Надо сохранять самообладание для своего же благополучия.
