После их ухода Григорий «стойку» выдержал ещё с полчаса. Больше одеревеневшие ноги не послушались – рухнул кулём на пол. Сквозь полубеспамятство почувствовал, как кто-то, сыпя матом, вошёл в кабинет, пнул в бок. Два удара по щекам привели в чувство. Снова вздёрнули на ноги. Вплотную перед глазами возникла одутловатая физиономия Попова:
– Стой, сука, как поставили!
И снова хлопнула дверь.
В кабинете никто не появлялся. Бледный солнечный луч, просочившись между плотными шторами, медленно полз по полу. Григорий приспособился: чуть прислонился к стене, время от времени перенося тяжесть тела с одной ноги на другую.
Но и с этой уловкой «стойка» с каждой минутой становилась всё мучительнее и мучительнее. И через пару часов снова потерял сознание. Опять подняли на ноги, пиная в бока и выворачивая суставы. Так повторялось несколько раз, пока кабинет не стал наполняться сиреневыми сумерками.
Опасливо заглянувший в створку двери конвоир щёлкнул выключателем. Кабинет от вспыхнувшей пятирожковой люстры под напрочь потерявшимся вверху потолком – сил и желания поднять к нему глаза у Григория не было – казался огромным, с дрожащими, словно в степном мареве, углами. Тупое безразличие полностью овладело Григорием.
Неизвестно, сколько прошло времени, когда в кабинете появился свежий, раскрасневшийся Перский. Шагнул к Григорию, смерил взглядом, слегка покачиваясь с носка на каблук, пахнул в лицо хорошим табаком и еле уловимым коньячным духом.
– Совсем неважно выглядишь, Григорий Палыч. А, Григорий Палыч? Ну, что надумал? Хорошо думалось, а?
Кусмарцев равнодушно молчал, уперев мутный взгляд в ёлочку паркета.
– Тэк-с… Не прочувствовал ещё, не прочувствовал. Па-а-нятно… Ладно, стой и размышляй. А у меня как раз время с бумагами поработать образуется.
Григорий не помнил – всегда ли оставался Перский в кабинете или выходил, кто ещё и сколько раз появлялся в кабинете, падал он опять на пол в беспамятстве или нет, били его или только вздёргивали «на стойку»… Всё перемешалось в голове, счёт времени и ощущение реальности происходящего пропали. Вроде периодически дёргали, тычками приводили в сознание, совали нашатырь, даже плескали водой в лицо – запомнилось, как пытался её слизывать с губ распухшим и изодравшим дёсны языком. А потом и язык перестал слушаться…
Когда Григорий очнулся в камере, проспав почти сутки, – сообразил: не дёргают наверх специально, на контрасте работают. Метод известный: измучить по максимуму, потом дать передышку и – снова…
Но что-то было не так. Дошло не сразу – он снова в общей камере, не в одиночке. Почему?
Хрипло бросил в полумрак под шконками:
– Какое число?
– Восемнадцатое, – ответил кто-то из сокамерников.
«Восемнадцатое… В камере со вчерашнего дня… Значит, “на стойке” пять суток продержали…»
– Надумал? Или снова в несознанку?
Опять подняли среди ночи, приволокли к Перскому. «Удобная штука – ночные допросы, – подумалось Григорию. – И в “конторе” меньше глаз, пока измочаленного арестанта таскают по коридорам, и хлещи по мордасам, требуя признания, а коли получилось – утром под очи начальства с бравурным докладом…»
– Ну так что, Кусмарцев? Расскажешь о своей каэрдеятельности? Явку с повинной оформим.
– Это тебе, Перский, давно пора явку строчить… Вражина ты… Честных чекистов мордуешь…
Перский выскочил из-за стола, ударил в лицо и тут же – под дых. Григорий, скорчившись, рухнул на пол.
– Колись, фашистская гадина!
Перский пинком отбросил левую руку Григория к ножке стола, приподнял стол за край и, носком сапога загнав пальцы Кусмарцева под ножку, опустил стол.
– Колись! – Уселся на стол обтянутой бриджами задницей. Григорий потерял сознание.
Очнулся в камере. И сразу почувствовал нестерпимую боль в левой ладони. Глянул: иссиня-багровые, раздутые в сардельки пальцы. Не сдержал стона, подхватил левую руку правой, забаюкал. «Хорошо, что в обморок грохнулся, – подумалось мельком, – а так бы опять, твари, “в стойку” поставили…»
Почти на три недели оставили в покое. Опухоль на руке постепенно спала, но любое шевеление пальцами причиняло острую боль. «Раздробил, сука… А теперь ждёт, когда подживёт рука… Хотя… Может, и вообще я им больше на хер не нужен? – размышлял Григорий. – Что, впервой ли сварганить дело и без арестантского признания… Да и пошли они все!..» И вдруг поймал себя на совершенно дикой мысли: а и поставят к стенке – значит, судьба…
– Кусмарцев! На допрос!
«Ты погляди, не вычеркнули ещё… Не срастается, видать, дельце-то!» – с удивительным для себя злорадством подумал Григорий, уже привычно закладывая руки за спину.
– Значит, так, гражданин Кусмарцев. Время, которое тебе было предоставлено для написания явки с повинной, истекло.
Перский с торжеством ухмыльнулся.
– Вот, гнида, читай! – И сунул Григорию под нос лист с густо напечатанным машинописным текстом:
