– Слыхал. Дон ныне всюду смутен. Старикам измена не впрок пошла, а на гибель…
– Я ж сказывал… Старики не крепки. И ежели, как мыслили с тобой, запорожцы дадут подмогу, все донские реки враз станут за тебя…
– У запорожцев в кошевых-то ныне кто, не ведаешь? – спросил Булавин.
– Тимофей Финенко.
– Старый сечевик?
– Старый… Да сильно робок, оглядками живет. Потолкуй сначала с казаками. Верней бы дело вышло, кабы Костя Гордеенко в кошевых ходил…
– Попомню.
– Ты, стало быть, решаешь?
– Да. Медлить больше нечего. Завтра в Сечь отправлюсь.
– Ну, в добрый час! А я тут буду ожидать твоих посыльщиков… И приведу пока в готовность казаков, радеющих за наши старинные права… Не мало их, сам видел.
– А коли что со мной случится, – тихо произнес Булавин, – пригляди, чтоб рыжий сатана Лукьян родичей моих не загубил…
– Не тревожь себя напрасно, – решительным тоном успокоил Зерщиков. – Всех ухороню.
Булавин подошел к нему, обнял.
– Спасибо. Ты верный друг, Илья Григорьич… Не ведаю, что мне сулит судьба… а жив останусь – вовеки дружества твоего не позабуду, в том клянусь![14]
… Войсковой атаман Лукьян Максимов понимал, в каком скверном положении он очутился. Весь смысл предательского нападения на Булавина заключался в том, чтобы захватить и уничтожить главарей вольницы, отделаться таким образом от свидетелей неблаговидных поступков войскового атамана и затем свалить на мертвых всю вину за убийство князя Долгорукого. Надежды не сбылись. Булавин и «пущие заводчики» скрылись, они несомненно будут мстить за предательство. Наказание, учиненное над случайно схваченными беглыми, вызвало общее негодование, увеличив число сторонников Булавина. В донских станицах зрела смута.
Оправдаться перед царем, уверить его в преданности пока удалось, но надолго ли? Может быть, Булавин или кто другой донес, что убийство Долгорукого совершено по сговору с войсковым атаманом?
Лукьян Максимов после долгого размышления решил наведаться к азовскому губернатору, потолковать с ним о совместном розыске булавинцев и предупредить на всякий случай, чтобы не давалась вера ворам, пытающимся очернить войскового атамана всякими злобными вымыслами.
Зная, что Иван Андреевич Толстой, хотя и являлся полным хозяином огромного приазовского края, однако от подарков и приношений не отказывался, Лукьян Максимов поехал к нему не с пустыми руками и встречен был весьма ласково. Толстой устроил в честь войскового атамана обед, пил его здоровье, все обещал, во всем обнадежил.
– Воровских замыслов бояться нечего, Лукьян Васильевич, – сказал губернатор. – Я вчера из Посольского приказа грамоту получил: государь приказал послать тебе в помощь стольника Степана Бахметева с царедворцами, да быть с ним острогожскому полковнику Тевяшову и воронежскому подполковнику Рыкману с их полками…
– Благодарствую великого государя за многие его милости, рад служить ему вечно, не щадя головы своей, – смиренно ответил войсковой атаман. – Ведают сие враги мои, недаром стараются наветами всякими очернить меня…
– А наветам и небылицам, сплетаемым ворами на верных, никто ныне веры не дает, – заверил губернатор. – Придорожная пыль неба не коптит!
Лукьян Максимов возвратился домой приободренный.
А Толстой, проводив гостят призадумался. Не стал бы скупой и корыстный Лукьян щедро одаривать подарками без особых на то причин. Значит, скребет что-то душу. Чует вину свою собака, если хвостом виляет!
Вспомнил тут же Иван Андреевич, что недавно сказывал кто-то, будто в азовской приказной палате некий пришлый человек клепал на войскового атамана… Тогда не обратил на это никакого внимания. А теперь захотел разобраться…
Вызванный из азовской приказной палаты дьяк пояснил, что пришлый тот человек объявился казаком Нижнего Кундрючья городка Леонтием Карташом, а расспросные речи его хранятся в палате, а сам-де Карташ посажен под караул.
Толстой приказал доставить ему расспросные речи. Углубился в чтение:
