— В ребёнке мне уже отказывали, — зло и глухо гудит тот. — И даже дважды. У вас же, на Лубянке: мол, не может быть у такого старого...
— Это не у нас, — останавливается и выставляет ладони вперед — чур! чур! — прокурор. — Это — у них!
— Ну да, я и забыл: вы же были обвинителем Берии.
Прокурор мрачнеет: Берию расстреляли сразу же после его обвинительной речи. Даже не дав ему дежурного занюханного адвокатишку.
— А теперь вот вы и мой обвинитель. Универсал...
— Но-но!
— Неужели вы думаете, что моя работа менее благородна, чем ваша? Ведь люди звереют именно тогда, когда перестают понимать стихи. А перестают их понимать в первую очередь тогда, когда талантливые стихи перестают рождаться как таковые. Не тогда даже, когда их не печатают, а когда не рождаются, — кричит, приподнимаясь со стула. — Вы этого добиваетесь? Так тогда шлёпните меня сразу. Это у вас хорошо получается, — опять, зараза, о Берии напомнил, — и грузно, по-стариковски опускается на стул.
— Так я же и говорю: талантливые, а не на злобу дня, — довольный своею уловкою, усмехается прокурор. — Договорились?
Поэт опять зажимает уши ладонями.
— Договорились, — отвечает за него прокурор.
Идёт к дверям и вместо того, чтобы воспользоваться кнопкою на торце стола, распахивает двери и кричит в приёмную — там даже охранник вскакивает.
— Анна Ивановна!
Возвращается, садится теперь уже в своё кресло.
— Для вас же стараюсь. Вдруг ещё напишете что-нибудь путное.
Поэт нехотя убирает ладони — век бы не слыхать:
— Могли бы и понять: моя работа тоже не менее благородна, но при этом ещё более опасна, чем ваша...
— Как вы думаете, долго наверху продержится этот «человек без свойств»?
Прокурор закашливается.
— Кто-кто?
— Ну, этот ваш — звонарь, — поэт тоже смотрит в сторону простенка.
Прокурор попёрхивается, собираясь что-то рявкнуть.
Но в то же время входит Анна Ивановна — та самая, пожилая, что сидела с «Новым миром» в приёмной. Теперь уже у неё в руках большая, разлинованная стенографическая тетрадь с десяток остро отточенных карандашей в цветном стакане.
— А я думаю: недолго, — усмехается поэт.
Прокурор грозит ему пальцем.
— Вы читали Музиля? — улыбается поэт: как-никак размен уже состоялся.
— А что, его перевели?
— Да нет. В подлиннике.
— В подлинниках я немцев не читаю.
— Вообще-то, австрияков...
— Я знаю переводчика, Апта, который сейчас переводит его, — робко встревает, заминая неловкость, Анна Ивановна.
Прокурор смотрит на неё так, что пожилая сжимается в шерстяной комочек.
Прокурор опять грозит пальцем — теперь уже всем на свете.
Всё та же комната Ольги. В Подмосковье темнеет рано. Две женщины так и сидят друг против дружки. Несмотря на коньяк — ни мира, ни войны.
В дверь стучат.
— Это кто ещё? — встрепенулась Зинаида.
Ольга тоже вздрагивает и поправляет на плечах платок.
Обе подумали, что это Борис, и обе приготовились к бурной сцене: была не была — когда-то же это должно случиться!
Но поэт недаром не любит в жизни бурных сцен, оставляя, их только для стихов и прозы: это оказался не он.
В комнату, смущённо покряхтывая, вваливается Кузьмич, поношенный мужичонка в круглых стальных очках, делающих его похожим сразу и на поэта Заболоцкого, и на члена политбюро Суслова, в ватной безрукавке, в каких обычно управляются по хозяйству, и в толстых шерстяных носках с высокозаправленными в них штанинами — голландские калоши, видать, оставил в сенях.
— Вечер добрый! — здоровается, сдёргивая с лысины капелюху.
— Это ещё кто? — повторяет вопрос Зинаида.
— Кузьмич. Наш хозяин. Здравствуйте, Кузьмич, — поднимается ему навстречу Ольга. — С чем пожаловали?
Зинаида с интересом оглядывает «хозяина»: вид у него явно не хозяйский. Она давно догадывается, кто платит за этот домишко вместо Ольги.
Дед сразу схватывает ситуацию.
— Да вот, понял, что гостья у вас. Думал, может надо чего: яичек там, молока?..
Явно импровизирует на ходу.
— Не подоили ещё быка, — отзывается из своего угла Зинаида.
Мужик топчется на пороге: наверняка думал, что тут не гостья, а гость и заглянул по привычке на огонёк, то есть — на сто граммов. На дежурную чекушку.
— Если не надо, я пойду, Ольга Ивановна?
Ольга готова уже выпроводить завсегдатая, но Зинаида неожиданно ломает её планы.
— Да чего уж там! Заходи, третьим будешь.
Кузьмич вынимает из карманов своей душегрейки два роскошных, с осени сохранившихся в соломе, антоновских яблока и несёт их к столу, как несут пасхальные куличи:
— Угощайтесь, милые дамочки.
Зинаида криво усмехается, а Ольга подвигает ему откуда-то из-за угла кровати солдатский табурет, помогает снять телогрейку и ставит на стол ещё одну рюмку.
— Благодарствую. Вот не ожидал, — лукавит Кузьмич, крепко потирая холодные ладони.
Усаживается. С удовольствием разглядывает бутылку — можно подумать, что впервые видит её. А Зинаида, порозовевшая после первой, с любопытством рассматривает эту парочку: она давно догадалась, кто тут регулярно является третьим.
— Зинаида, — протягивает ему руку Зинаида.
— Кузьмич, — осторожно берёт в обе ладони её руку Кузьмич и, уже мал-мал освоившись, замечает, оглядывая обеих:
