– Мне хотелось бы сказать, что я однолюб, – ответил Вайнштейн. – Но это было бы ложью. Женитьба… – Он пожал плечами, сделал большой глоток пива и продолжил: – Да кто же пойдет за меня? Старый жирный отставной коп с рожей, похожей на каменистое побережье, и пенсией, которой хватает лишь на мясо да картошку. Кто мне, по-твоему, может достаться? Старая дева учительница, от которой в панике бежали все встречавшиеся ей мужики? Или вдовица с крашеными волосами и сиськами до пояса, дающая объявление в газетах о том, что ищет себе в компаньоны разделяющего ее вкусы джентльмена? А может быть, это будет разведенная женщина с пятью детишками, способная вынести брак с отставным копом только потому, что ее благоверный служил в транспортной полиции? – Он прикончил пиво одним могучим глотком. – Я питаю огромное уважение к двум объектам – к себе и к сексу. И вот я утратил и то и другое, произнеся лишь одно вонючее слово: «Согласен». – Вайнштейн мрачно глянул на стоящий перед ним пустой стакан и продолжил: – Согласно догмам еврейской веры, супруг в случае смерти жены должен взять себе в жены ее сестру. Поскольку к жене у меня было чувство преходящее, то я с удовольствием бы так поступил.
– Так в чем же дело?
– У моей жены не оказалось сестры. – Он хрипло захохотал, как театральный комик, получивший удовольствие от собственной шутки.
– Неужели ты так строго придерживаешься догматов иудаизма? – спросил Деймон, как только стих смех. В доме Манфреда он не заметил никаких признаков почтения к религии.
– Признаюсь, – ответил Вайнштейн, сразу посерьезнев, – я ем свинину, а в синагоге был только раз, да и то лишь для того, чтобы произвести арест. Однако в том, что я иудей, сомнений быть не может. Я читал Библию, но насчет догматов… – Он покачал головой. – Думаю, ко мне это не относится. Религия… – Он задумался, словно не мог выразить свои чувства словами. – Для меня это что-то вроде огромного шарообразного облака, в центре которого скрыта тайна. – Манфред развел руки в стороны, как бы пытаясь объять невидимую сферу. – Облако, громадное как планета, а может быть, и как вся Солнечная система. Не исключено, что оно чрезмерно велико, и его поперечник следует измерять в световых годах. И каждая из религий прилепилась к поверхности этого облака. Одна вера на миг заглядывает внутрь сферы на своем месте, вторая на мгновение видит то, что под ней. И так продолжается до бесконечности. Однако никому не дано узреть того, что расположено в самом сердце. Или, как говорил мой говнюк зять, который, как тебе известно, атеист: вся эта муть изобретена как успокоительное средство для человеческой расы. Каждый знает, что помрет, а религия преподносит ему свою Большую Ложь. Что за «Большая Ложь», можешь спросить ты. Отвечаю: бессмертие. – Он скривился так, словно пиво, которое он только что выпил, вдруг прокисло у него в желудке. – Зятек был настолько уверен в своих словах, что мне хотелось дать ему пинка в зад. Совершенно не выношу, когда люди не испытывают сомнений в своей правоте, хотя не способны доказать ее с помощью фактов, цифр или хотя бы свидетельских показаний. Скажем так: для меня присяжные все еще находятся в совещательной комнате.
Он с отсутствующим видом поиграл стоящим перед ним на стойке стаканом и продолжил:
– Утешение. Совсем неплохое слово. Но о себе мне совершенно точно известно лишь то, что я превратился в жалкого старика. И ничто не способно меня утешить. Как не утешает то, что я умру или что ты умрешь. Я знаю: мне никогда не утешиться после смерти жены. И если вдруг окажется, что я наделен бессмертной душой, то для меня это будет самым страшным наказанием. Я совершенно уверен в том, что у меня не возникнет желания восстать из могилы, когда прогремят трубы, возвещая о Страшном Суде. Что же касается прощения, то мы все… кажется, я об этом уже говорил… должны иногда прощать. Но тем не менее я не могу простить себе того идиотского броска за мячом. А ведь с тех пор минуло почти полвека. А… – Вайнштейн сердито махнул рукой. – Полуночный треп за стаканом пива. – Затем он позвал бармена, заказал еще бутылку и, попытавшись изобразить улыбку, сказал: – Роджер, разрешение сломать мне руку откладывается до четвертой порции. Кстати, когда в следующий раз увидишь Шултера, спроси, что служит утешением ему. Прости, что я так много болтаю, – добавил он. – И при этом о тех вещах, о которых ни хрена не знаю. Я так долго живу один, что стоит мне оказаться в компании, как у меня начинается недержание речи.
– Я женат и живу не один, – сказал Деймон, – но часто страдаю тем же недержанием. Тебе надо было бы послушать меня, когда я начинаю рассуждать о Рейгане или о современном бродвейском театре.
Пытаясь развеять мрачное состояние Вайнштейна, он постарался произнести свою сентенцию как можно веселее. Однако попытка ему не удалась.
– Наш мир… – мрачно промолвил Вайнштейн и покачал головой с таким видом, будто мировое зло настолько необъятно, что он не способен описать его словами.
