Никогда в жизни не видел он столько машин, танков и людей, собранных в одном месте. Подавленный, с тоской думал, что конца и краю не будет этой войне, лежащей, как пропасть, между ним и женой Клавкой с четырьмя их белобрысыми, конопатыми ребятишками.
Невезучий мужик Василий. Может, потому, что простой слишком. Не зря окрестили его в тюрьме Лаптем. Сколько раз попадал впросак. У кого только не был в плену: и у белых, и у красных. Получал ранения и все как-то нелепо.
После гражданской построил домишко, женился, дочь родилась. Словом, начал новую жизнь налаживать, добром обзаводиться. Но случилось вскоре вот что.
Младший брат, Лешка, ошивался в банде Потапова, бывшего дворянчика. Сманили. Восемнадцать лет мальчишке. Сколько его Василий уговаривал явиться с повинной! Плакал Лешка от жалости к себе, все обещал — брошу. Но не ушел. Главаря боялся.
Много Потапов крови пролил. За него взялись всерьез. Нагнали красноармейцев из губернии. А в селе знали, что Лешка иногда к старшему брату по ночам приходит — то бельишко сменить, то харчами разжиться. Ну и подкараулили его комсомольцы их сельской ячейки. Лешка сдаваться отказался, попытался пробиться в лес. Под окнами избы его и уложили, сам он успел двоих ранить. Остальные сгоряча чуть не пристрелили заодно и Василия, но одумались, повезли в уезд. За пособничество влепили ему пять лет и услали на Урал, тайгу валить.
Отбыл срок, вернулся, а жена за другого вышла, еще двух девчонок без него родить успела. Родители умерли. Послонялся Хижняк с неделю по деревне и махнул опять в северные края, на этот раз добровольно. На севере он не прижился. Пытался там завести семью, но неудачно. В тридцать пятом году снова приехал в родные края, в селе своем жить не стал, а перебрался в Приозерск, где устроился электриком на хлебозавод. Через год женился — вдову взял с двумя детьми, да двое своих родились. Казалось, снова все наладилось, а тут сразу две беды. Сначала война, а потом злосчастный пожар на заводе, за который грозил Хижняку следователь чуть ли не расстрелом. Одно слово — невезучий и все тут…
О немцах Василий пытался рассказывать тихо, почти шепотом, но тесно придвинувшаяся кучка людей отчетливо слышала каждое слово. Свиридов не мешал им слушать, понимая, что происходящее ставит всех на одну доску.
— Вот такие дела, гражданин начальник, попали мы, как кур в ощип, — закончил Хижняк. — Кругом фашисты.
Впереди в стороне отчетливо хлопнул выстрел. Через секунду второй. И пошло. Загремело, заухало на все лады из всех калибров. Отдельных звуков среди непрерывного грохота было уже не разобрать. Шальной снаряд упруго прошелестел над верхушками сосен и рванул рядом.
— Ох, и лупит, — пробормотал Василий Федорович, распластавшийся лицом вниз. Остальные лежали, скорчившись, прикрыв головы руками.
Бой продолжался часа два. Потом все утихло. Получилось, что немцы прорвались дальше на восток, а вся свиридовская группа оказалась в тылу. Один он их не устережет. Сегодня же ночью разбегутся. Хорошо, если самого чем-нибудь по затылку не тюкнут. А чего им терять? Сроки у всех немалые, а тут на тебе! Амнистия полнейшая. В городе делать нечего — там враги, позади тоже враги. Куда ни кинь — везде клин. А выбираться надо.
— Собирайтесь, мужики! — бодро скомандовал он. — Хижняк, Коробков, берите раненого. Потом вас сменят.
Свиридов специально назвал эти две фамилии, зная, что оба они его послушаются. Но просчитался. К носилкам подошел один Хижняк. Коробков с места не тронулся.
— Коробков! Вы что, не слышите?
— У меня ноги болят, — отозвался тот. — Что, помоложе никого нет? Да и куда, собственно говоря, вы собираетесь нас вести.
— Надо разбегаться, — отрывисто проговорил Чесноков. — Или нас в Приозерск так дальше и погонишь табуном?
— Туда мы не пойдем, — сказал Свиридов, стараясь казаться спокойным. — Мы пойдем к нашим.
— Каким нашим? Твоя власть кончилась, немцы теперь кругом. И власть, значит, немецкая. Ну, мне это до лампочки. Я с тобой не пойду, начальничек. Мы с Петей своей дорогой пойдем. Да ты не гляди, не гляди на меня так. И автоматом не больно махай, мать твою так… У нас тоже кое-что есть.
Он мотнул головой в сторону сидевшего с винтовкой Хижкяка. Тот никак не отреагировал на сказанное. Чесноков продолжал, обращаясь к остальным:
— Чего молчите? Или так до Москвы за ручку с дяденькой начальником пойдете?
— Григорий, пожалуй, дело предлагает, — неожиданно поддержал его молчаливый, обычно старающийся держаться в стороне, Никита Болдырев. — Мотоцикл найдут и возьмутся лес прочесывать. Каюк нам тогда! Надо разбегаться.
— Куда, если не секрет? К фашистам, что ль, на службу? Быстро цвет решил сменить.
— Ты за всех, опер, не думай, — сплюнул Гришка. — Как-нибудь без ваших смекнем, что к чему.
Уперев руки в бока, он стоял перед Свиридовым, улыбаясь во весь рот.
«Ну, началось, — напрягаясь, подумал Веня. — Сейчас влезет Рогозин, за ним Гусев и тогда…»
