Дорога длиной в сто лет полностью

По вечерам молодежь гуляла по центральной улице, беседовали, лузгали семечки. Так мы стремились, как говорится, и людей посмотреть, и себя показать. Украдкой от мам девочки покупали пудру с названием «Лебяжий пух». Розовая пудра мне была ни к чему, так как у меня и без нее румянец был на всю щеку.

После ухода зимы начиналась генеральная уборка перед праздником Пейсах. Мне предстояло мазать русские печи изнутри у нас и у тети Бобы. В нашу крохотную печь только я свободно и могла залезть. Я эту работу любила. Меня ей научила большая мастерица по имени Улита, которая за свою работу брала очень дорого. Она свои знания охотно передала мне. Сделанную мною работу она всегда хвалила. Для обмазки замешивается раствор глины, хорошенько сдобренный конским навозом. Такая обмазка крепкая и долго стоит. Мой навык обмазки пригодился мне много лет спустя уже в Харькове. В доме, который мы снимали, обвалилась кирпичная облицовка. Пришлось эту наружную стену обмазать. И мы, всей семьей, даже с малолетним сыном Геной, эту работу сделали. Моя обмазка стояла долго, а вот обмазка соседней квартиры, где жила русская семья, требовала ежегодного ремонта. Что значит, у меня была хорошая школа.

Надо было побелить квартиру и изнутри. У нас за зиму мыши выгрызали внутренние стены так, что они даже обваливались и часто обнажались целые мышиные гнезда, с ужасно выглядевшими бесшерстыми малышами.

В предпраздничные дни мне надо было помогать маме кошировать посуду. Этот процесс мы осуществляли во дворе. Посуда заранее хорошо очищается. Предварительно накаляются булыжники. Кипятят воду. Накаленные булыжники укладываются в большой таз. В этот таз кладутся ложки, вилки, чугунки и заливают кипятком. Потом эту посуду споласкивают холодной водой, и она становится кошерной.

У богатых людей пасхальная посуда специальная и храниться из года в год в деревянных ящиках. Пасхальная посуда самая красивая и в особенности пасхальные рюмочки для вина.

У нашей бабушки Эстер был тоже небольшой набор пасхальной посуды, и хранился он у дедушки на чердаке.

Мне уже семнадцать лет. Хочется принарядиться, а у меня ничего своего нет. От бабушки Эстер остались красивые черные ботиночки с белыми пуговицами. От тети Бобы — красивая плюшевая курточка. Курточка как раз мне по фигуре. Так что есть, в чем выйти погулять. В нашей компании я — самая младшая. К нам присоединились новые две девочки Ханка и Ева, дочери Зельмана Смотрицкого. Это были некрасивые, но добрые девочки. Зельман был обеспеченным человеком. Кроме своей семьи он содержал еще две семьи своих рано умерших от туберкулеза братьев. А их семьи были большими. У одного осталось трое детей, а у второго пятеро. В местечке все знали, что у Смотрицких наследственный туберкулез. Соседи Зельмана уважали. В субботу на обед он брал из синагоги особо нуждающихся людей, которых называли «ойрехы». У Зельмана был свой выезд, так что зимой мы катались на санях. Жизнь прекрасна. Как-то Ханка сказала, что завидует мне, так как меня радует всякая мелочь, например, покупка гребешка, а у нее все есть, говорит она, но ничего ее не радует.

Весна 1923 года. В теплые субботние и воскресные дни женщины группируются на парадных крылечках и скамейках, перемалывают кости всем прохожим, и лузгают, лузгают семечки подсолнуха. Причем лузгание тоже требовало мастерства. По скорости с тетей Бобой, пожалуй, никто сравниться не смог бы. Кроме того, лушпайки должны были свисать с нижней губы, склеенные слюной.