В комнатке стояла узкая железная кровать, стол и один стул. В гостиной по вечерам собирались все постояльцы и там было очень шумно. Мне, провинциалке, было страшно проходить через это сборище чужих людей, поэтому я всегда брала с собой Фиму. Мне в то время было примерно 22 года и я выглядела очень молодой. И у меня, и у Фимы сохранился деревенский румянец и постояльцы странно на меня поглядывали. Я была единственной женщиной среди этого разношерстного люда, да еще с очень красивым ребенком. Когда пришло время делить прибыль, то она оказалась незначительной. К тому же, по всей вероятности, не обошлось и без жульничества. Так как к этому моменту финансовый отдел все еще не реквизировал наш дом, я уговорила Аврумарна вернуться в Добровеличковку. (Чтобы окончить повествование о пребывании родителей в Одессе, я хочу рассказать от себя мое впечатление от Одессы тех времен. Если мама пишет, что ей было около 22 лет, а сомневаться в ее памяти нет оснований, так как она даже запомнила номер дома гостиницы, значит это было в 1928 году и, следовательно, мне было 3 года. Я совершенно не помню наше жилье, которое описала мама. Но мне запомнилась большая толпа людей, среди которых я стоял с родителями, а по проезжей части шло множество людей с красными флагами, и среди них ехала машина, а на ней стоял толстый человек одетый во что-то «чудэрнацькэ» и чем-то размахивающий. На мой вопрос, что это за человек, мне ответили, что это священник, и что он враг, с которым все должны бороться. Запомнилось мне, что все люди, включая моих родителей, веселились и радовались. И это при том, что, очевидно, большинство людей жили тогда в ужасных условиях, только что описанных мамой. Люди были счастливы, невзирая на материальные трудности. Судя по описанным мамой событиям и времени, это была первомайская демонстрация на одиннадцатый год свержения царизма. Это значит, что в то время народ был полностью на стороне Советской власти).
<p>Мама производит квас</p>Мы всей семьей возвратились в Добровеличковку, пока еще в свой дом.
Этой весной маме привалило счастье. В то время многие евреи снимались с мест из-за невозможности жить по-старинке. Уезжали кто куда. Очень многие уехали в Москву, как Арн с Бобеле, а многие уехали в Ташкент. Тогда Ташкент считался благодатным местом. Кстати, уезжали от неразберихи не только евреи. В 20—30-х годах была широко распространена книга писателя Неверова «Ташкент — город хлебный». Уезжая туда трудоспособные люди приобретали всевозможные профессии, которые могли там пригодиться. Это были стекольщики, маляры, сапожники, портные, кузнецы и даже мастера по изготовлению конфет. Уехал туда и друг моего отца и к тому же зять моего дяди Ейлыка. (Имя этого доброго человека мама забыла, но запомнила, что он был мужем Нехамы, она пишет дочери дяди, а в действительности двоюродного дедушки Ейлыка. Уже это одно подтверждает целесообразность этих записок. Ведь была довольно близкая родственница Нехама, а вот ее племянник Иосиф даже не помнит о ее существовании. Такова жизнь!)
