Появление Сесиль произвело в этом уродливом семействе (семействе, где фундаментом была фальшь, средством общения служила вульгарная перебранка, а любовь пробуждалась лишь под звуки опереточного дуэта) впечатление взрыва бомбы. Похоже, родители вообще не учитывали возможность такого события. Глэдис пребывала в изумлении, словно, подобно Агнессе[17], считала, что дети появляются из уха. При рождении Сесиль доставила своей матери много неприятностей, и Глэдис, которая до сих пор была знакома лишь с опереточными недомоганиями, долго не могла прийти в себя. Тяжелые роды отразились и на ее голосе, ее стали утомлять беспрестанные скитания, и даже аплодисменты не приносили прежней радости.
Видно, с рождением Сесиль ее посетили смутные сомнения — в собственной реальности.
В детстве Сесиль баюкали пощечинами, вспышками материнского раздражения и слащавыми песенками, репертуар которых не менялся из года в год. Поскольку время, отведенное под пение, было самым мирным в шумном семействе Ларсанов, а любовные флюиды между родителями возникали лишь при звуках «Нанетты», представление о музыке у девочки прочно связалось с представлением о счастье. У нее был слабенький голосок, и петь ей было трудно, но всякий раз, когда мать усаживалась за пианино, Сесиль принималась танцевать.
В школе девочка училась плохо. Ей все давалось с трудом, и только стенку внутреннего школьного дворика она перемахивала в два счета. Эта стена была такая высокая и неприступная, что одна только Сесиль отваживалась на подобное предприятие. Она была настолько уверена в себе, что никому и в голову не приходило запретить ей это упражнение. Когда я познакомился с ней, она больше не лазила по стенам, а балетная школа, которую она кончила, победила ее нелюбовь к учебе. Танец разбудил в ней восприимчивость и одновременно развил склонность к подвижничеству, доходящую до аскетизма.
С детства Сесиль была белой вороной в собственной семье. Ее окружал мир условности, мишуры, бездумья: Ларсаны были скроены точно по мерке своего репертуара. «Нанетта» проникла к ним в душу, просочилась в кровь, пронизала до мозга костей, отложилась в них навеки. А Сесиль уже трехлетним карапузом не давала себе потачки, и занятия балетом воспитали в ней беспощадную требовательность к себе. Сесиль очень рано почувствовала себя главой семьи. Она любила своих родителей какой-то материнской любовью, постоянно отчаиваясь и тут же снова цепляясь за надежду, и ради них была готова на любые жертвы. Она быстро осознала, как они смешны и нелепы, но при всем том они всегда были у нее на первом плане, и она всегда чувствовала ответственность за них. Они ее умиляли. Даже их полнейшее равнодушие к ней, из-за которого она очень страдала, казалось ей признаком наивной инфантильности. Она щадила их, как могла. И главное — тщательно скрывала, что предпочитает «Нанетте» другую музыку и совершенно иную обстановку — той, в которой живет, всячески подстраивалась под них и проявляла к ним безграничную снисходительность. Терпение ее, когда речь шла о родителях, оказывалось поистине неистощимым, бог свидетель, каким тяжким испытаниям оно подвергалось. Никогда и ни в чем не перечить Теду и Глэдис — задача сверх сил человеческих, хотя их болезненное честолюбие, которое доставляло им тяжкие страдания еще лет десять назад, успело поубавиться.
Сесиль зовет на помощь, и ее надо спасать — первое, что пришло мне в голову, когда я познакомился с ней. Так между нами возникло первое недоразумение. Моя актерская карьера в то время только начиналась, в «Комеди Франсез» я попал несколько позднее. Сесиль в числе других актеров, пробавляющихся случайными заработками, принимала участие в очень милой музыкальной пьеске под названием «Жирофль»… Век «Жирофль» оказался незаслуженно коротким: она прожила лишь три недели. Мы с Сесиль вполне могли бы разминуться: в 22.15 я произносил последнюю реплику, она появлялась на сцене лишь в финале — в 22.35. Я всегда жалел о том, что моя театральная карьера началась с «Жирофль» и что, именно играя в «Жирофль», я встретился с Сесиль. Объяснить это довольно трудно… Думаю, основная причина в том, что меня на скорую руку ввели в спектакль вместо Бартелеми Жоариса, молодого актера, подававшего большие надежды, моего соотечественника, бельгийца, но с повадками скорее английскими. Он был «всегда верен самому себе как на сцене, так и в жизни», — писали о Жоарисе газеты. «Верен самому себе…» — эти слова наполняют меня восхищением, ведь то, что есть во мне «от меня самого», полностью заимствовано у других.
