В ее улыбке сквозит тревога. Я роюсь в памяти. Не понимаю, как я мог пропустить Сесиль. Лицо у нее довольно обычное, но пластика незабываема. Она смотрит на меня, продолжая держаться за перила. Ни тени жеманства. Ни стеснения, ни развязности: она естественна и строга, даже когда шутит. Всю жизнь я пытался понять, чем объясняется моя тогдашняя слепота, и понять не мог: разве что тем состоянием полной прострации, которое настигает меня при переходе от иллюзии к реальности. О том, что я испытал тогда, я не говорил никому, даже маме. Но вот я говорю об этом с Сесиль, и она как будто понимает меня.
— Меня зовут Сесиль Ларсан, — говорит она, — и моя фамилия очень веселит тех, кто читал Гастона Леру. Помните, Ларсан, этот дьявол…
— «Дом священника все так же прелестен, и сад все так же чарует взор…»
Мы хором процитировали известную фразу из «Тайны желтой комнаты». В моей памяти мгновенно всплывает один мой школьный приятель, который говорил в подобных случаях: «Мы умрем в один день», и я говорю себе, что охотно умер бы в один день с Сесиль, ибо мир без нее не представляет для меня интереса.
— Что вы думаете о «Жирофль»? — спрашивает она.
— Честно говоря, не понимаю, почему зрители редеют…
— Редеют? Вы хотите сказать — бегут? Спасайся кто может! А ведь мне спектакль тоже нравился.
— Нравился? А теперь?
— Понимаете, как ни стыдно в этом сознаться, но мне уже не может нравиться спектакль который перестал нравиться зрителям. Как бы вам это объяснить… Я просто считаю, что зрители всегда правы.
Машинально я задаю вопрос, который всегда задавал маме:
— Что же теперь будет?
Она улыбается.
— Долго мы не протянем.
Мне не очень приятно это слышать, я сразу вспоминаю то, что сказала когда-то мама о Фанни Ремушан. К тому же я никак не был готов к столь суровому приговору.
— Извините меня за резкость, я никак не предполагала, что вы приходитесь больному родственником… — шепчет Сесиль.
Моя тревога улетучивается. Я смеюсь.
— А вы разве нет? Кажется, мы тут все в родстве?
Наша первая встреча с Сесиль произошла одиннадцатого октября. «Жирофль» провалилась четырнадцатого. Эти три дня мы почти не виделись. Заботы о родителях и суровые балетные будни совсем поработили мадемуазель Ларсан. Помню, в то время у меня возникло такое чувство, будто я живу как-то нечестно, не по правде. Наверно, никто не работает так мало, как я. Мне достаточно один раз прочесть текст, и я помню его наизусть, могу тут же выходить на сцену. Видимо, это и называется красивым словом «талант» — что-то такое, что вам не принадлежит. Богатство, доставшееся вам волей случая. Я даже начал завидовать Сесиль, когда между двумя упражнениями у станка она откидывала назад влажную прядь волос.
В тот вечер, одиннадцатого октября, наш разговор быстро обрывается. Сесиль спешит на сцену. В третьем ряду есть свободное место. На сей раз я занимаю его спокойно, чувствуя себя полноправным зрителем: в присутствии Сесиль я всегда сбрасывал напряжение и обретал уверенность в себе… Садясь, я вижу, что Сесиль уже на сцене. Наши взгляды встречаются, но она меня не видит.
Как я мог тогда, в день премьеры, равнодушно скользнуть по ней взглядом, как по предмету обстановки, знакомому с детства! Мысль эта не дает мне покоя, я злюсь на самого себя.
Заключительная балетная аллегория «Жирофль» развивает тему борьбы академического искусства с искусством завтрашнего дня. Сатирическая интонация в партии Сесиль выглядит совершенно естественной — так богат ее пластический диапазон. Спектакль заканчивается под жалкие хлопки — дань вежливости, не более, и, когда я попадаю за кулисы, Сесиль уже нет — она ушла домой. «Это ведь дочка Ларсанов, — говорит мне один приятель, словно этим фактом все и объясняется, — она никогда не задерживается, боится, что родители будут волноваться. На самом деле ей просто нравится думать, что они могут из-за нее волноваться, они беспокоятся только из-за своих голосовых связок и радуются только возможности затеять скандал — больше их вообще ничего не интересует. Сесиль, представь себе, обожает этих монстров. Дрожит над ними, как нежная мамаша над парочкой дефективных детей, а они все не идут на поправку».
С этого момента мадемуазель Ларсан зажила во мне независимой жизнью, и я увидел ее такой, какой она себя не знала или не хотела знать, — жертвой. И я сам наконец нашел для себя роль в жизни, — роль галантного рыцаря, роль святого Георгия, готового с копьем наперевес ринуться на битву со змеем.
Мало того, что журналисты донимают меня расспросами о жене, их интересует и мое собственное творчество. В глубине души я ненавижу этих людей. Они ставят меня лицом к лицу с тем, что я с удовольствием задвинул бы куда-нибудь на задворки сознания, и к тому же лишь после их ухода, и то не сразу, я наконец соображаю, что им следовало ответить (а главное — в каких выражениях).
