– Ты посидишь в этом бардаке до возвращения заключенных, а потом я приду. Не забудь сказать им, что все это твоих рук дело, – говорит она, широко взмахивая рукой. – Ты справилась с работой лучше меня, – с ухмылкой добавляет она. – Хочу, чтобы к моему приходу все выглядело бы так, как сейчас, поэтому не пытайся прибраться. Скажи Антонине Карповне, чтобы дождалась меня.
Наказанная за собственную глупость, Силка сворачивается калачиком на топчане.
Порыв ледяного ветра предупреждает Силку о появлении женщин. Вслед за ними появляется и Йося. Они медленно входят, переступая через разбросанные постельные принадлежности, с отвращением качая головами при виде очередного посягательства на их жилище.
– Антонина Карповна! – зовет Силка бригадиршу, которая уже собирается уходить. – Пожалуйста, Антонина Карповна, Клавдия Арсеньевна просила вас дождаться ее возвращения.
– Можно нам заправить постели? – спрашивает одна из женщин.
– Нет. И я должна кое-что вам сказать.
Женщины умолкают, обратив взоры на Силку.
– Это сделала не надзирательница, это сделала я.
– Зачем ты это сделала? – спрашивает Лена.
– Потому что ее, наверное, заставила Клавдия, – бросается Йося на защиту Силки.
– Это правда? – спрашивает Лена.
– И все же это сделала я, – отвечает Силка.
Она скашивает глаза на раскрасневшуюся Ханну, которая ощупывает края своего матраса и, похоже, находит пилюли нетронутыми.
Антонина подходит к Силке:
– Что стряслось? Почему тебя не было на работе?
– Ну… – начинает Силка, стараясь не выдать дрожь в голосе.
Ее спасает то, что дверь открывается и входит Клавдия, весьма внушительная в своей форме. Она оглядывается по сторонам со злобной ухмылкой на лице.
– Приберитесь здесь, ленивые суки! – А затем обращается к Антонине: – Пойдем со мной.
Обе женщины направляются в дальний конец барака, где Йося укладывает свой матрас и одеяло на топчан. Они останавливаются рядом с ней, и Йося прекращает свое занятие. Тут же стоит и Силка.
– Это твой топчан? – спрашивает Клавдия у Йоси.
– Да, Клавдия Арсеньевна.
Клавдия срывает простыню с матраса и переворачивает ее. Теперь виден лоскуток пришитой ткани с надписями. Показывая его Антонине, она спрашивает:
– Что это такое?
Антонина смотрит на простыню с надписями, которую ей бросили.
– Я не знаю. Я не…
– Прости, Йося, но ты взяла не свою простыню. Это моя, – поспешно произносит Силка, и все глаза обращаются на Силку, которая берет простыню из рук Клавдии. – Это названия препаратов, которыми пользуются в больнице. Я написала их, чтобы попрактиковаться в орфографии. Я не хочу делать ошибки в карточках пациентов.
– Силка, нет, – возражает Йося.
– Все в порядке, Йося. Жаль, ты взяла мою простыню. Пожалуйста, Клавдия Арсеньевна, это моя простыня, и вина моя.
Клавдия поворачивается к Антонине:
– Ты отвечаешь за происходящее в этом бараке. Что можешь сказать в свое оправдание? Когда ты в последний раз все проверяла?
– Я сделала это только сегодня утром, когда вернулась из больницы, – вместо Антонины отвечает Силка. – Перед вашим приходом. Антонина Карповна, наверное, не знала об этом. Она проверяла наши постели только вчера.
– Это так? – глядя на Антонину, спрашивает Клавдия.
– Я не видела этого раньше. – Антонина с участием глядит на Силку.
– Силка, нет… – хнычет Йося.
– Все хорошо, Йося. Застилай постель. Со мной все будет в порядке.
Силку хватают за руку и выводят из барака.
Силка лежит, подогнув под себя ноги, на каменном полу крошечной камеры. На ней только белье. Она трясется так сильно, что ее бедро и плечо покрываются синяками. Прямо перед ней сырая стена, воняющая плесенью. Зарешеченное окошко на уровне ее плеч не застеклено.
Потеряв представление о времени, она заставляет себя уснуть, призывает пустоту. Но вскоре с криками просыпается от кошмаров, мечется по камере, ударяясь о холодный твердый пол и стены. Дрожь ее усиливается, все тело расцвечивается синяками.
Иногда чья-то рука бросает ей кусок черствого черного хлеба, иногда подает миску жидкого супа, почти воды.
В углу стоит вонючая параша, ее выносят редко.
Очнувшись от кошмаров, Силка с готовностью призывает пустоту. Но пустота задерживается ненадолго. Здесь царит тишина, а голову как будто стягивает железный обруч. Голод, жажда, боль, холод.
Она постоянно видит свою мать, рука которой выскальзывает из руки Силки, повозка с трупами уезжает.
Лица других женщин. Бритые головы, впалые щеки. У каждой было свое имя. У каждой был номер.
Бесплотные фигуры потрескивают, горят. Тишину нарушает плач женщин. Или, может быть, это плачет она. Она больше не знает.
В какой-то момент входит мужчина. Расплывчатое лицо. Глеб Витальевич. Силка очень слаба и не протестует, когда он берет ее руку, нащупывая пульс.
– Четкий. Пусть остается, – говорит врач.
