— Сейчас не время спорить, — утерев слезящиеся — наполовину от смеха, наполовину от света — глаза, он похлопал по заднему сиденью стинера. — Залезай, поговорим в дороге.
Новенькие, сформированные по его личным меркам тяжелые доспехи матово поблескивали на солнце. Вернее, тускло серебрились только наплечники — для того, собственно, они и создавались: человека, отдающего приказы, сразу должно быть видно! Массивные, отлитые из облегченного титана, с платиновым напылением, они блекло светились, отбрасывая мириады солнечных зайчиков. Корпусные элементы и пластины экзоброни не сверкали: тёмное покрытие из алмазной паутины, адаптировавшееся к окружающим краскам, в данный момент отливало болотной зеленью — под цвет листьев карликовых, неприглядных деревьев, окружавших его, точно хоровод ярмарочных уродцев. Тяжелый и безобразный, как морда фантастической твари — из тех, о которых шепотом рассказывают родители своим непослушным чадам перед сном, — шлем, привычно прижат подмышкой левой руки. Массивные сапоги, на высокой, прошитой титановой нитью подошве, плотно облегают ноги, доходя до середины икр, и там сливаются в нанитовой сцепке с бронекостюмом.
Холодный взгляд кона обегает окрестности — уродство! Гребаное уродство: хуже, чем в Тартре; хуже, чем в Ванриамском запустенье, где он начинал службу; хуже… Хуже, чем он вообще когда-либо видел! Впереди, присев на корточки и прижав ладони к шлему, скорчился чтец, помимо основных своих обязанностей разведчика выполняющий также функции штатного «слухача». На чтеце красуется облегченная версия боевых доспехов и ещё более уродливый, чем у него самого, — шлем, заостренный к подбородку. Вот разведчик кивает, словно соглашается с кем-то, и поворачивает голову:
— Есть, сержант, — голос из-под шлема звучит глухо и неразборчиво, но большего и не требуется. И так понятно, что хочет ему сообщить… Как же его? Как?.. Ах ты ж дьяволы и бесы! Забыл. Опять забыл! — Наши на местах. Пока всё тихо. Спрашивают: когда приступать?
— Передай: пусть ждут, — его собственный голос звучит не менее глухо, чем у разведчика. Долбаная работа! Развернувшись, конфедерат, направился к небольшому холмику, виднеющемуся в отдалении, за которым располагался «штаб». О Бездна… Разве он об этом мечтал, учась в академии? Разве ЭТО заслужил после стольких лет на границе? Если б только он мог представить, ЧЕМ придется заниматься, получив долгожданное повышение — никогда не согласился бы на него… «Врешь, братец! Врешь самому себе! Ты бы согласился, согласился как миленький, даже если б знал, что придется каждый день вылизывать задницы «ба-альших начальников», резать младенцев и есть их ещё сырыми. Согласился, никуда не делся бы… — В Бездну! — А вот и «ба-альшие люди», чтоб их…»
Сержант Дани Павилос лэйн Соломон — выполняющий обязанности по надзору за личным составом специальной тактической ладони «Грифон» и являющийся одним из двух заместителей гроссмейстера Гермагена де Вард-Тиморениса (называемого подчиненными за глаза просто и незамысловато — «Сволочь»), остановился в нескольких шагах от своего начальника и с почтительным видом стал дожидаться, когда его шеф закончит доходчиво объяснять хмурому и насупившемуся стражу, какой тот осел и почему именно, его предками были бараны, козлы и (отчего-то) навозные мухи. В этот раз испытать всю необоримую силу «очарования» гроссмейстера Тиморениса выпало Локасу Самарту — Дани ещё не успел как следует познакомиться с этим парнем, впрочем, как и с остальными бойцами ладони (тем паче что в этой «ладони» было не пятьдесят человек как обычно, а без малого четыре сотни — и это не считая чтецов, плетельщиков, ваятелей и даже одного криптографа! — общая же численность сводного отряда, именующегося «ладонь Грифона», превышала шесть сотен человек). Но он успел понять, что Локас очень сильно напоминает ему Крага Оуэлса — бойца его прежней ладони, переведенного куда-то на южные рубежи как раз перед той проклятой «зачисткой» в Тартре: те же черты характера — упрямство, беззаветная храбрость, честность… В общем, Локас был не самым удобным подчиненным для любого начальника, привыкшего взирать на своих людей, как на рабочий скот — а именно таким начальником и был де Вард-Тиморенис. Оттого-то Самарт оказался в числе особых «любимчиков» Гермагена, и редкий день обходился без того, чтобы гроссмейстер не нашел очередного повода дать своему подчиненному это почувствовать.
Дани не прислушивался к гневной речи Гермагена и даже не пытался понять, чем вызвано его неудовольствие на этот раз: видит Бездна, вывести гроссмейстера из себя ничего не стоит, это может сделать даже стрекоза, обгадившая цветок в другом полушарье Терры!
