Эти несколько отрядов света, отчаянно борющиеся с армадой тьмы, дарили случайному зрителю возможность увидеть на одной из стен проскальзывающую в их атаках надпись. Я подошёл ближе и прищурился, — это оказались грубо и небрежно вычерченные стихи.
Забытые сны развлекаются ложью,
Печалит костры ожиданье войны.
Сменяется ласка неузнанной дрожью,
Играют дороги — пусты и пьяны.
Вероятно, прошлый обитатель позабытой временем кельи, выбивший из камня этот крик души, был неисправимым и непонятым среди своих романтиком. А может ещё и гуманистом, что в те далёкие времена тотальных войн практически равнялось предательству. Хотя, надо признать, что каждое его слово было правдой. Вся эта жизнь была наполнена обманом, изменой, нескончаемой войной. И мы окунаемся в них, не зная и не ища чего-то лучшего, и нам это нравится. Нравится, не думать о том, что мы можем быть не правы, о том, что всё могло бы быть немного иначе, немного честнее, немного справедливее. Что можно разбить, давно уверенно стоящие за нами тотемы золота, славы, власти. Всёго того, что несгибаемо влечёт за собой, и от обладания чего ты уже априори становишься правым. А потом тебе уже наплевать и на правду, и на сомнения, ты просто идёшь, берёшь и хохочешь, не замечая грязь, покрывшую твою душу. Не замечаешь ни на себе, ни на других. А другие не видят её на тебе, они видят лишь тебя — сильного и правого и хотят, чтобы ты стал отражением в их покрытом рубинами зеркале.
И каждый из нас несёт над своей гордо поднятой головой ореол личной истины, истины единственно верной и убивает, если кто-то позволит себе сомнений в этом. Хотя убивает редко, но хочет убить всегда. А потом мы умираем, и наша смерть, смерть нашей, такой чудесной, такой важной правды не меняет абсолютно ничего. Просто появляются другие, и отныне они становятся теми, кто прав.
Я сел на низкий плоский камень, неожиданно одаривший меня успокаивающей теплотой. Мне стало пронзительно скучно. Скучно оттого, что я такой же, как и все и, не смотря на то, что могу идти по любой дороге, иду туда же, куда и каждый. И конец моей дороги будет такой же, как и у всех, такой же грустный, глупый и в чём-то неуловимо смешной. Смешной оттого, что в него не верят до последней минуты. Смешной оттого, что все считают, что уж они то достойны чего-то лучшего, чем земля и забвение. И в этот последний решающий раз они всегда неправы.
И я был таким же, как все, я тоже не верил, несмотря ни на что я не верил, что вся моя жизнь в последнем итоге абсолютна бессмысленна. И я готов был цепляться за любой шанс, чтобы доказать эту обречённую ложь. Затем я и отправился в этот странный поход, затем и вытребовал у Трёхрогого тайну дороги к Предвечному Пламени, дороги, которая если верить древним, наполовину забытым легендам, прямым курсом вела в саму вечность, в вечность из которой не будет возврата. Мне собственно было абсолютно наплевать на дальнейшую судьбу всех дьяволов и уж тем более ангелов. Я пошёл именно из-за этой дороги, из-за этой манящей сказки. Пошёл, потому что как широко раскрывший глаза ребёнок, упрямо верил в эту старую, недобрую сказку. Пошёл, потому что больше, увы, мне верить было уже не во что.
Но вместо того, чтобы встать, идти к своей цели, я сидел и тупо смотрел в эти обрекающие строки, строки, которые не были нужны никому в этом, как было верно подмечено, пустом и пьяном мире. Вряд ли они были нужны и мне, единственное, что они принесли так это тоску и нежелание двигаться. Нежелание выходить и сражаться с этим жаждущим жестокой игры существом, особенно сейчас, когда победа над ним не принесёт той эйфории, какую могла принести ещё несколько минут назад. Я хотел просто сидеть и больше никогда не видеть этот дарящий боль и разочарования мир. И лишь на краю своего уже уплывающего в туман печали сознания я всё ещё помнил, что у меня есть мечта, мечта, до которой я обязан дотянуться. Она крепким острым крюком впилась мне в душу, вытаскивая на раздирающий берег реальности.
Я встал, немного покачиваясь и всё ещё находясь в некоторой отрешённости от всех внешних проявлений.
— Ублюдок, — пробормотал я в адрес безымянного поэта, опершись предварительно о стену. Что и говорить, этот страдалец доставил мне несколько не самых приятных минут и выбросить из сознания все эти гибельные мысли было куда как не просто.
С силой бросив в нанёсшую жестокую рану надпись умеренно тяжёлый камень, я начал пробираться к выходу. Вскоре я вновь рассеянно созерцал унылый пейзаж, довольно флегматично воспринявший моё возвращение. Не слишком спеша, но и отнюдь не тормозя собственные желания, я по самой короткой траектории направился прочь от этого проклятого места, приносящего грусть и безверие.
